Пища Богов – Потерянный Рай ( 2 ) ( Теренс Маккена ) :

II. ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

7. ПОИСКИ СОМЫ – ГЛАВНОЙ ЗАГАДКИ “ВЕД”

Наш нынешний планетарный кризис более глубок, чем любой из прежних исторических кризисов, а потому решения наши должны быть более радикальными. Растения и возобновление наших отношений с растениями, свойственных Архаичному, – вот что может служить организационной моделью для жизни в XXI веке, точно так же, как в качестве ключевой модели конца XX века выступает компьютер.
Нам нужно мысленно вернуться к тому последнему здравому моменту, какой когда-либо был нам известен, а затем уже действовать, исходя из предпосылок, которые были в тот момент уместны. Это означает возврат во времени к моделям, которые были успешными 15-20 тысяч лет назад. Такое смещение точки зрения позволит нам увидеть растения как нечто большее, чем пищу, укрытие, одежду и даже источник образования и религии; они станут моделью процесса. Они, помимо всего прочего, являют собой пример симбиотической связи и эффективного источника обновления и хозяйствования.
Если мы признаем, что возрождение Архаичного будет определенной сменой парадигмы и что мы, вернувшись к очень старым моделям, действительно можем создать упорядоченный мир, вновь обретший качества, свойственные женскому началу, чуткий в экологическом отношении, то мы должны согласиться с тем, что понадобится нечто большее, чем какие-то политические призывы. Чтобы быть эффективным, возрождение Архаичного должно опираться на определенный опыт, который встряхнет любого и каждого из нас, потрясет до самых корней. Опыт этот должен быть реальным, всеобщим, поддающимся обсуждению.
Мы можем начать перестройку мысли, объявив допустимым и законным то, что так долго отрицали. Давайте объявим Природу законной. Идея каких-то нелегальных растений, растений вне закона, оскорбительна, да и, первую очередь, смешна.

СОПРИКОСНОВЕНИЕ С РАЗУМОМ ЗА ПРИРОДОЙ

Возрождение шаманизма является последней надеждой разрушить неприступные стены несгибаемости нашей культуры, то отсутствие гибкости в ней, которое явно ведет нас к гибели. Восстанавливая каналы прямого общения с Иным – с разумом за природой – путем использования галлюциногённых растений, мы обретем как бы новый набор линз, чтобы видеть свой путь в этом мире. Когда средневековое мировоззрение отходило в прошлое/секуляризованное европейское общество искало Спасения в возрождении подходов классической Греции и Рима к закону, философии, эстетике, градостроительству и земледелию. Наша же дилемма, будучи глубже, уведет нас еще дальше назад в поисках ответов. Нам нужно изучить визионерские опьяняющие вещества нашего общего прошлого и среди них -сому и ее странный культ, о котором повествуют самые древние духовные писания индоевропейцев.
Никакая история растений и народов не может претендовать на полноту без всестороннего обсуждения таинственного культа древних индоевропейцев – культа сомы. Как упоминалось в главе 6, индоевропейцы были кочевыми народами, чей первоначальный дом являлся предметом ученых споров. Они были связаны с патриархатом, колесницами и приручением диких лошадей. С индоевропейцами связывалась и религия, основанная на использовании волшебно-пьянящей сомы.
Сома – это сок, выжатый из набухших волокон какого-то растения, также называемого сомой. В текстах как бы подразумевается, что сок этот очищали, пропуская через войлочный фильтр, а затем (в отдельных случаях) смешивали с молоком. Вновь и вновь на разный лад мы обнаруживаем связь сомы с символикой и ритуалами, относящимися к крупному рогатому скоту и скотоводству в целом. Как будет видно из дальнейшего обсуждения, идентичность сомы не установлена. Я считаю эту связь с крупным рогатым скотом основным моментом в любой попытке идентификации сомы.
Самые ранние духовные писания индоевропейских народов – “Веды”. Наиболее известной из них является “Ригведа” – собрание около 120 гимнов соме: растению и богу. В самом деле девятая мандала “Ригведы” полностью представляет собой своего рода гимн, восхваляющий это магическое растение. Начало девятой мандалы  – типичное восхваление сомы, которое пронизывает и характеризует индоевропейскую литературу этого периода.
Соки твои, о чистая сома, всепроникающие, скорые, словно мысль, разбегаются сами, подобно приплоду быстрых кобылиц; небесные, легкокрылые, благоуханные соки, великие возбудители веселья, истекающего в сосуд приемлющий.
Твои пьянящие всепроникающие соки рвутся на волю, словно кони колесницы; волны благоуханной сомы бегут к Индре – владыке грома, как корова с молоком – к теленку.
Подобна коню, рвущемуся в бой, ты являешь собой всеведущий прорыв с небес в сосуд, и туча – матерь твоя…
О сома чистая, твои небесные потоки – кони, быстрые, как мысль, – истекают с молоком в сосуд; риши – распорядители жертвы, что очищают тебя, о услажденная ими сома, изливают непрерывные потоки твои в середину сосуда.
В дозороастровой религии Ирана сома обозначается понятием “хаома”. Названия “сома” и “хаома” – разные формы одного и того же слова – происходят соответственно от корней “su” (санс-кр.) и “hu” (авест.) со значением “выжимать жидкость”.
Кажется, невозможно словами выразить достоинства этого магического опьяняющего вещества. Сому считали принесенной орлом с “вышних небес” или с гор, куда ее поместил Варуна – член раннеиндуистского пантеона. Вот еще цитата о ригведовской соме.
Больной пьет ее на восходе солнца как лекарство: ее прием укрепляет члены, сохраняет ноги от перелома, отвращает всяческую болезнь и продлевает жизнь. Тогда нужда и забота пропадают, мучительное желание изгоняется и бежит прочь, когда смертным овладевает вдохновение; бедняк, опьяненный сомой, чувствует себя богатым; глоток ее побуждает певца возвысить голос и вдохновляет его на песнь; поэту дает силу сверхъестественную, так что он чувствует себя бессмертным. Вследствие вдохновляющего влияния напитка, еще в индоиранский период возникла тенденция персонифицировать этот сок в образе бога Сомы и приписывать ему почти все деяния других богов, силу этих богов, еще более возрастающую от глотка сомы. Подобно Агни, сома заставляет лучистость свою ярко сиять в водах; подобно Вайю, носиться на конях своих; подобно Ашвинам, спешить на помощь, когда к вам взывают. Подобно Пушану сома вызывает почтение, хранит стада и ведет кратчайшими путями к успеху. Подобно Индре, как желанный союзник, одолевает всех врагов – близких и дальних, освобождает от злых намерений завистника, от опасности и нужды, приносит благие сокровища с небес, земли и воздуха. Сома заставляет также солнце восходить в небесах, восстанавливает утраченное, располагает тысячью способов и средств помощи, исцеляет всех – слепых и хромых, – сгоняет черную кожу (аборигенов), и все дает во владение благочестивому Арию. В его – правителя мира – распоряжении находятся земли эти; он – небес носитель и земли опора – держит людей всех в руке своей. Сияя, как Митра, вызывая благоговейный трепет, как Арьяман, он ликует и светится, словно Сурья; веления Варуны – его веления; он так же мерит земли просторы, воздвигает свод небес; подобно ему, он, исполненный мудрости, хранит общность, властвует над людьми даже в местах скрытых, знает самое тайное… Он будто продлевает бесконечно жизнь своего благочестивого приверженца, а после смерти делает его бессмертным в жилище блаженных – в небесах вышних.

СОМА– ЧТО ЭТО?

Всякий раз при обсуждении этого всемогущего растения, под чьим воздействием возникают экстатические видения, являющиеся основой всей последующей индуистской религии, возникает вопрос: какова же ботаническая идентичность сомы, “столпа мира”? В XIX веке было почти невозможно сформулировать этот вопрос. Состояние сравнительного языкознания было еще зачаточным, и стремление применить к данной проблеме междисциплинарный подход было весьма невелико: санскритологи не говорили на языке ботаников и фармакологов. Фактически для XIX века этот вопрос, будучи похожим на вопросы типа “Какую песню пели сирены?” или “Где находится Троя?”, не представлял интереса.
Благодаря открытиям Генриха Шлимана, следовавшего своему внутреннему голосу и побуждениям, мы теперь знаем, где на самом деле находилась Троя. И в духе подобного же уважения к фактической достоверности древних текстов ученые XX века попытались определить ботаническую идентичность сомы. Исследования эти были разными: от поверхостных до всесторонних. Ученые любят играть в такие игры. Ответ, скажем, должен содержаться во фрагментарных, отрывочных описаниях на давно уже мертвом языке, переполненных красивыми словами, а также словами, встречающимися лишь раз в литературе на данном языке. Какое растение больше соответствует отрывочным сведениям о внешнем виде этого самого таинственного представителя визионерской флоры?

Чтобы ответить на поставленный вопрос, мы должны попытаться реконструировать исторический контекст, в котором находились индоевропейцы. Один из ответов состоит в том, что миграции, начавшиеся примерно в 6-м тысячелетии до н. э., перенесли племена индоевропейцев далеко за пределы лесной среды, пригодной для произрастания сомы времен Архаичного. Конечно, события разворачивались медленно и сома Архаичного, должно быть, была предметом торговли между древними государствами – родиной ариев и рубежами их простирающейся на юго-восток сферы влияния. Другой возможный вариант состоит в том, что сома была чем-то таким, с чем индоевропейцы не сталкивались, пока не встретились со скотоводами, возможно, жившими на Конийской равнине в Анатолии и потреблявшими грибы
В обоих случаях с возникновением языковых отличий, со все большим удлинением торговых путей, с началом использования местных заменителей сомы и усвоением традиций покоренных народов первоначальная идентичность сомы оказалась смешанной с мифом. Становясь все более и более эзотеричной, она превратилась в своего рода тайну, передаваемую из уст в уста и известную лишь немногим, пока наконец не была забыта. Умение приготовления визионерской сомы представляется чем-то постепенно утраченным вместе с прекращением миграций индоевропейцев, во времена, когда в Персии, а равно и на субконтиненте Индии было весьма ощутимо реформистское и обновленческое движение.

ХАОМА И ЗОРОАСТР

Исчезновение сомы, быть может, произошло оттого, что новая, реформистски ориентированная, религия Зороастра, установившаяся около 575 г. до н. э. и бывшая тогда господствующей на Иранском плоскогорье, предпочитала репрессивный подход к древнему таинству с богоподобными полномочиями. Зороастр говорил об Ахура-Мазде – Творце Всевышнем, который творит святым духом своим и правит миром, разделенным между Истиной и Ложью. Сотворенные Ахура-Маздой свободны и таким образом ответственны за судьбу свою: внешний символ Истины – огонь, и огненный алтарь – центр культовой практики зороастризма. Но, как видно из следующего текста, давнее очарование сомы было трудно уничтожить.
Имеется всего два упоминания о хаоме (соме) в “Гатах” (священных стихах) Зороастра: одно говорит о дуроаосе – “отвратителе смерти”, другое намекает на “мерзость этого опьяняющего средства”. Намеки эти достаточны для доказательства того, что пьянящая хаома была у великого реформатора под запретом. Но в более поздней “Авесте” (священной книге зороастризма) хаома, подобно многим другим дэвам (богам), возвращается вновь, и, согласно “Яшне” (IX-Х вв.), является почти во всех отношениях тем же, что и сома “Вед”.
На самом же деле Зороастр, возможно, и не собирался запрещать хаому. Быть может, он просто не одобрял жертвоприношения быков, которое было частью ритуала. Жертвоприношение быков, конечно же, было анафемой для каждого, кто осознавал связь между крупным рогатым скотом и грибами в старой религии Великой Богини. Р. Зэнер приводит убедительные аргументы относительно того, что Зороастр никогда не отменял ритуала хаомы.
В Яшне хаома готовится для удовлетворения “праведной фраваши Зороастра”. Конечно, не исключено, что зороастрийцы в период, названный нами “католическим”, привнесли великое множество языческого материала из более давней национальной религии… Насколько мы можем судить, ритуал хаомы был центральным литургическим актом зороастризма со времени создания в этой религии литургической службы; и центральное место, какое он занимал, никогда не оспаривалось. Это, однако, неверно в отношении жертвоприношения животных: в более поздние времена одни делали такие жертвоприношения, другие выступали против.
Так на что же следует опираться в поисках ботанической идентичности сомы? И в “Ведах”, и в “Авесте” сома описана как растение с висячими ветвями желтого цвета. Достигнуто общее согласие и в отношении его горного происхождения. Поскольку на Иранском плоскогорье традиция использования сомы была загнана в подполье, то нужно было искать заменители чудодейственного растения. Вероятно, выбранные заменители по внешнему виду походили на подлинную сому. Не исключено также, что технические детали ритуала были сохранены, даже если растение-заменитель не вполне соответствовало соме. Поскольку ритуал сомы был сущностью ритуала “Вед”, необходимо было три отжатия растения в день, чтобы почтить богов, а это значит, что требовалось большое количество сырья. Но самое важное – ни одно растение не могло быть заменителем сомы, если только оно само не было визионерским экстатическим опьяняющим средством, достойным описания в таких витиеватых выражениях, какие приводятся ниже.
Туда, где свет вечный, в мир, где солнца место, в тот мир бессмертный, нетленный, возьми меня, о сома…
Там, где вольная жизнь, в третьем небе небес, где сияют миры и лучатся, там бессмертным ты сделай меня…
Там, где счастье, восторг, там, где радость с довольством живут, где достигнуты все желанья желания нашего, там бессмертным сделай меня.

ТЕОРИЯ УОССОНОВ О МУХОМОРЕ

Гордон и Валентина Уоссоны – основатели этномикологии (науки, изучающей употребление людьми грибов и собирающей знания о них) – первыми выдвинули мысль о том, что сома, возможно, была грибом (в частности, что это был гриб с красной шляпкой и белыми пятнышками – мухомор, Amanita muscaria , чрезвычайно древнее опьяняющее средство, до сих пор используемый тунгусскими племенами арктической Сибири).
Доказательства, собранные Уоссонами, обширны. Изучая эволюцию языков, связанных с обсуждаемой темой, прослеживая мотивы художественного творчества, а также вновь внимательно исследуя и истолковывая ведический материал, они пришли к выводу, что за тайной сомы скрывается гриб. Им принадлежит первое ботанически обоснованное, фармакологически грамотное исследование идентичности сомы. В другом исследовании Уоссоны обнаружили существование еще действующих шаманских грибных культов в горах Сьерра Масатека Оахаканской Мексики. Гордон Уоссон привез образцы мексиканских грибов Альберту Хофману – швейцарскому химику-фармацевту, открывшему ЛСД, и этим подготовил описание и выделение псилоцибина в 1957 году. Того самого псилоцибина, который, согласно моему утверждению, был причастен к возникновению человеческой саморефлексии на лугопастбищных угодьях Африки несколько десятков тысячелетий назад.
В 1971 году Гордон Уоссон опубликовал книгу “Сома: божественный гриб бессмертия” . Там кандидатура мухомора представлена в самом полном виде. Уоссон блестяще развивает идею, что в тайне сомы замешан какого-то вида гриб. Он менее преуспевает в доказательстве того, что этот таинственный гриб и есть мухомор. Подобно многим из тех, кто и ранее пытался идентифицировать сому, Уоссон забыл, что чем бы сома ни была, это было потрясающей силы визионерское опьяняющее средство и не имеющий себе равных галлюциноген. Однако он вполне отдавал себе отчет в том, что европейская ученость сделала из сибирского шаманизма “образец” для всего шаманизма Архаичного и что мухомор давно использовался в Сибири для проведения шаманских путешествий и инициации шаманов-неофитов во всю полноту их наследия.
В результате открытий самого Уоссона в Мексике было известно, что другие грибы (не мухоморы) могли содержать визионерские опьяняющие вещества, но грибы псилоцибиновые считались феноменом именно Нового Света, поскольку никакие другие опьяняющие грибы не были известны в других местах. Уоссон полагал, что если сома – гриб, то грибом этим должен быть мухомор. Этот чрезмерный акцент на Amanita muscaria присутствовал с тех пор во всех усилиях идентифицировать сому.

ВОЗРАЖЕНИЯ ПО ПОВОДУ МУХОМОРА

Генетически и химически Amanita muscaria крайне непостоянен: многие его виды не обеспечивают надежного экстатического опыта. Почвенные условия, а также географические и сезонные факторы влияют на его галлюциногенные свойства. Использование шаманом какого-то растения совсем не означает, что оно непременно должно вызывать экстаз. Многие довольно неприятные растения используются шаманами для самоопьянения и открытия “щели между мирами”. Среди них – разные виды Datura , родственные дурману вонючему; древовидные Brugmansias , чьи свисающие цветы известны как прекрасные украшения пейзажей; ярко-красные и черные семена Sophora secundifolia; Brunfelsias ; а также средства для вдыхания через нос на основе растертой в порошок смолы Virola . Несмотря на их использование шаманами, растения эти не вызывают экстатического переживания, какое могло бы вдохновить на те восторженные восхваления, которые адресовали соме. И сам Уоссон понимал, что мухомор в этом смысле доверия не вызывает, поскольку сам он никогда не испытывал от него экстатических переживаний.
Вместо того чтобы признать, что мухомор – маловероятный кандидат на ведическую сому, Уоссон пришел к убеждению, что должен существовать какой-то особый метод его приготовления. Однако не были найдены ни один ингредиент и ни одна процедура, которые надежно бы превращали зачастую неприятное субтоксичное переживание, возникающее от приема мухомора, в визионерское путешествие в волшебный рай. Самому Уоссону известно только одно необъяснимое и неповторимое исключение.
В 1965 и в 1966 годах мы снова и снова испытывали мухоморы (Amanita muscaria) на себе. Результаты разочаровывали. Мы ели их сырыми на пустой желудок. Смешивали сок с молоком и пили смесь, всегда на пустой желудок. Нас тошнило, некоторых рвало. Нас клонило в сон, и мы впадали в тяжелую дремоту, от которой, хоть стреляй, не разбудишь, лежали как бревно, даже не храпели, мертвые для внешнего мира. И хотя однажды у меня в этом состоянии и были живые грезы, однако не произошло ничего подобного тому, что было, когда я принял в Мексике псилоцибиновые грибы и не спал вообще. В наших экспериментах в Сугадаира (Япония) был один случай, отличавшийся от других, который можно бы назвать удачным. Рокуя Имадзеки принял свои грибы с mizo shiri – восхитительным супом, который обычно служит японцам завтраком, и при этом он подрумянил на открытом огне грибные шляпки, держа их на вилке. Когда он очнулся ото сна, наступившего по принятии грибов, он был в состоянии восторженного подъема. Часа три невозможно было остановить поток слов, которые он извергал; он говорил без остановки. Суть его наблюдений состояла в том, что в этом нет ничего общего с алкогольным опьянением, это бесконечно лучше, не идет ни в какое сравнение. Мы не знали в то время, почему в этом единственном случае это так подействовало на нашего друга Имадзеки.
Химические соединения, активные в Amanita muscaria , – мускарин и мусцимол. Мускарин высоко токсичен и, подобно многим холинергическим ядам, активность его аннулируется инъекцией атропин сульфата. Мусцимол – возможный кандидат в вещества, вызывающие психоактивность гриба, описывался как простое рвотное и седативное. / Воздействию мусцимола на человека в литературе не описано. (Невероятно, но очевидный шаг – испытание мусцимола на человеке для определения его психоделического потенциала, если таковой имеется, не был проведен. И этот факт опять-таки указывает на тот весьма своеобразный алогизм, в который впадает академический менталитет вблизи вопросов, касающихся самостоятельно вызываемых изменений в сознании).
Позвольте мне к выше описанному добавить свой личный опыт с мухомором. Я принимал его дважды. В первый раз это были сушеные грибы, собранные на уровне моря в северной Калифорнии. Моими переживаниями от пяти грамм сушеных грибов были тошнота, обильное слюноотделение и расплывание зрения. При закрытых глазах возникали пассивно плывущие образы, но тривиального и непривлекательного характера. Второй опыт был с сырым грибом величиной с тарелку, собранным на высоте 10 000 футов в горах возле Боулдера (штат Колорадо). В этом случае единственными эффектами были слюноотделение и спазмы желудка.
И наконец, здесь приводится отрывок из описания опьянения мухомором одного весьма искушенного человека, профессионального психотерапевта и нейрофизиолога. Принятой дозой была чашка тонко нарезанных грибов. Грибы были собраны в бассейне реки Пекос в штате Нью-Мехико.
Я то и дело дергался, был весь в поту. Изо рта текла слюна. Я понятия не имел, как проходит для меня время. По-моему, я бодрствовал, а может быть, видел очень похожие на жизнь сны, то есть пребывал в чем-то вроде осознаваемого сновидения. Я лишь смутно слышал звучавшую музыку, а то и вовсе не слышал ее. Я сбросил одеяло: было жарко до пота, холодно до озноба, но мурашек не было. Меня охватило чувство необычайного покоя. Я находился в весьма необычном переживании. Оно не было похоже ни на что из испытанного прежде: термин “психоделическое” слишком широк, слишком всеобъемлющ, но это было что-то не совсем психоделическое. Все как бы было тем же, но совершенно незнакомым, хотя и выглядело как обычно. За исключением того, что мир этот был почти тенью (или каким-то квантовым уровнем) – иным, в каком-то жутком, глубинном и безошибочном смысле. У меня была атаксия (неспособность координации произвольных движений) и эйфория. Визуального материала было очень мало. / Из личного общения в 1988 году/
Короче говоря, Amanita muscaria , несомненно, является эффективным шаманским средством в ограниченной флоре арктической среды, в которой она традиционно использовалась как психоактивный агент. Но тот восторженный визионерский экстаз, который вдохновлял “Веды” и был главной тайной движущихся по Иранскому плоскогорью индоевропейских народов, едва ли мог быть вызван Amanita muscaria .

УОССОН: ЕГО ПРОТИВОРЕЧИЯ И ДРУГИЕ ГРИБНЫЕ КАНДИДАТЫ В СОМУ

Уоссон остался полностью убежденным, что мухомор – это сома. В своей последней опубликованной посмертно книге “Персефонин поиск” он характеризует мухомор как “величайший энтеоген всех времен”, явно основываясь при этом на вере, поскольку по его опыту этот гриб вызывал дезориентацию, а шаманский экстаз достигался лишь при употреблением псилоцибина, который он никогда не связывал с загадкой сомы. Однако он делает одно интересное заявление, когда пишет об Индии.
Другие грибы-энтеогены растут на меньшей высоте. Они растут в навозе крупного рогатого скота, их легко идентифицировать и собирать, и они очень эффективны. Но эти грибы не годятся для ритуалов брахманов: они известны людям племен и шудрам (неприкасаемым). Сома же требует от жрецов самодисциплины, долгой инициации и тренировки: она является (при надлежащем использовании) занятием жреческой элиты. А возможная роль в жизни низших сословий гриба Strofaria cubensis , произрастающего в навозе скота, остается до сего дня совершенно неизученной. Причастен ли как-то Strofaria cubensis к. приданию корове статуса священного животного и к включению мочи и помета коров в панчагавья – жертвоприношение “Вед”? Принимая во внимание экологию долины Инда и Кашмира, лишь немногие из индоевропейцев могли на личном опыте познать тайну Божественной Травы. Культ Сомы, должно быть, сформировался благодаря особым условиям, преобладающим в этом районе, но в конечном счете условия эти по всей вероятности обрекли его на гибель. Сегодня он живет в Индии лишь как светлая и яркая память о древнем ритуале.
Обсуждая запрет на вкушение грибов для брамина – запрет, установленный в поздний ведический период, – Уоссон отмечает.
Мы еще не знаем, а может быть, и никогда не узнаем, когда предписание это вступило в силу, быть может, века спустя по составлении ведических гимнов, а возможно, когда иерархи среди брахманов узнали, что энтеогенные свойства Stropharia cubensis известны низшим сословиям Индии…
Что– то необычное происходит в двух этих отрывках. Выдающийся ученый, сам вполне брахман -по профессии специалист в области банковских инвестиций и почетный член совета Гарвардского университета, – кажется, ведет себя совсем не по-ученому. Из его собственных красноречивых описаний нам известно, что он не раз переживал псилоцибиновый экстаз. И мы знаем, что он так и не добился положительного результата от Amanita muscaria. Тем не менее в этих отрывках он отбрасывает и игнорирует вполне весомые доказательства того, что гриб, скрывающийся за тайной сомы, – богатый псилоцибином Stropharia cubensis . Он называет его “легко идентифицируемым” и “эффективным”, но не в состоянии принять, что это может быть сомой, которую он ищет. Он спрашивает себя, не мог ли Stropharia cubensis положить начало забвению сомы. А потом игнорирует свой же вопрос. Если сома – это Stropharia cubensis, то эту традицию можно проследить вплоть до доисторической Африки. Дважды в этих отрывках он упоминает низшие сословия, порывая со своим обычным эгалитаризмом. Я утверждаю, что Уоссон руководствовался многими соображениями, в том числе и неосознанными, при формулировании своего последнего заявления по поводу проблемы, занимавшей его большую часть жизни.
Те, кто знал Уоссона, знали и о его невероятном отвращении к хиппи, и о том, что он был глубоко встревожен событиями, развернувшимися в Оахаке после публикации добытых им сведений о сохранившихся там грибных культах. Вполне предсказуемая миграция искателей приключений, духовных путников, молодежи и любителей сенсаций, последовавшая за открытием Уоссоном грибных культов, огорчила и насторожила его в отношении проблемы психоделической культуры.
Я часто принимал священные грибы, но никак не для “поддачи” или “отдыха”. Зная с самого начала о том благоговейном отношении, какое еще сохраняют к ним те, кто в них верит, я бы не стал, не смог бы так профанировать их. После моей статьи в журнале “Лайф” целая толпа торговцев сенсациями обрушилась в поисках “магического гриба” на Уаутла де Хименес. Это были хиппи, псевдопсихиатры, чудаки, даже руководители экскурсионных групп с их послушным стадом, многие в сопровождении своих девиц… Тысячи и тысячи людей в других местах принимали грибы (либо синтетические пилюли, содержащие их активный агент) и болтовня некоторых из них заполняет страницы определенной части нашей “свободной прессы”. Я сожалею по поводу действий этих отбросов нашего общества, но что еще можно поделать?
Уоссон сохранял позицию сурового осуждения гедонистического использования своих любимых “энтеогенов” (неуклюжее, нескладное слово, нагруженное теологическим багажом, которое он предпочитал общепринятому термину “психоделик”). Быть может, именно это отношение Уоссона и привело к тому, что его книга “Галлюциногенные грибы Мексики” , написанная в сотрудничестве с французским микологом Роже Хеймом, не вышла в шестидесятых годах в английском переводе. На то, конечно, может быть множество причин. Но остается тот факт, что наиболее важная работа Уоссона – его единственная работа, недоступная на английском языке.

PEGANUM HARMALA В КАЧЕСТВЕ СОМЫ

В пользу Уоссона следует сказать, что он допускал, что гриб Stropharia cubensis впервые встретился индоевропейцам, когда они достигли Индии, и таким образом он довольно поздно вошел в число приравненных к соме. Лично я убежден, что Stropharia cubensis или какой-то другой того же вида копрофильный гриб укоренился в Африке, Анатолии, а может, и на Иранском плоскогорье за тысячи лет до прихода индоевропейцев. Такое предположение существенно меняет картину. Оно означает, что кочующие индоевропейские племена встречались со старыми, потребляющими гриб культурами уже на месте – в Анатолии и на Иранском плоскогорье. Усиление засушливости в этом регионе могло побудить к поиску заменителей гриба задолго до вторжения индоевропейцев. Сознаюсь, меня впечатлили новые данные о гармалине, приведенные Флэттери и Шварцем / Flattery and Schwartz, op. cit/, убедительно доказывающие, что по крайней мере в поздние ведические времена хаомой-сомой считалась Peganum harmala . Гармалин – бета-карболин, присутствующий в Peganum harmala , отличается по своему фармакологическому действию от гармина, своего близкого родственника, который встречается в южноамериканском растении Banisteriopsis caapi . Известно, что гармалин более психоактивен и менее токсичен, чем гармин. Это может означать, что Peganum harmala , заваренная до достаточной крепости, может сама по себе дать надежное и экстатичное галлюциногенное переживание. Несомненно должно быть верным, что любое сочетание Peganum harmala с псилоцибином будет синергизировать действие псилоцибина и усиливать его. Быть может, когда запасы гриба были невелики, использовались именно такие сочетания. Постепенно, Peganum harmala могла и вовсе вытеснить грибы, становившиеся все большей редкостью. Но это – область, требующая дальнейшего исследования.
Какое бы окончательное этнофармакологическое значение ни было приписано Peganum harmala , ясно, что до вторжения индоевропейцев культуры Анатолии и Ирана были того же типа, что и культура Чатал-Хююка. Это были партнерские общества, выращивающие крупный рогатый скот, поклоняющиеся Великой Богине, практикующие оргиастическую и психоделическую религию, корни которой уходят в неолитическую Африку и период возникновения саморефлексирующего сознания.

СОМА КАК МУЖСКОЕ ЛУННОЕ БОЖЕСТВО

В девятой мандале “Ригведы” приводятся значительные подробности относительно сомы и выдвигается заявление, что сома выше богов. Сома – сущность высшая. Сома – это Луна; сома – мужчина. Здесь мы имеем редкий феномен: мужское лунное божество. Он ограничивается некоторыми народами североамериканских индейцев и индоевропейцев. В германском фольклоре, например, и по сей день сохраняется понятие о Луне как о мужчине. Из изучения фольклора связь между женским началом и Луной видится столь глубокой и явной, что на этом фоне резко выделяется лунное мужское божество, давая возможность легко проследить историю его традиций в любой религии.
В мифологии Ближнего Востока присутствует бог лунный, который, должно быть, был завезен в Индию с Запада. Самым северным аванпостом вавилонской цивилизации был город Харран, традиционно связываемый с первоначальным домом Авраама и началом астрологии. Божеством-покровителем Харрана был мужской лунный бог Син, или Наина. Считалось, что он произошел от бога кочевых племен и покровителя скота, связанного с мужским культом лунного бога в древней Аравии. Дочь его Иштар со временем затмила все прочие женские божества, как ее двойник Исида в Египте.
Как отец, или источник Богини, именно Син носит головной убор, напоминающий гриб (илл. 15). Ни у одного бога вавилонского пантеона этого головного убора нет. Я обнаружил три случая изображения Сина, или Нанна, на цилиндрических печатях; в каждом из них этот головной убор бросался в глаза, а в одном случае, в сопровождающем тексте ученого XIX века, упоминалось, что головной убор этот был фактически средством идентификации этого бога.
Почему же харанское божество-покровитель, связанное с грибом, мыслилось в образе мужчины? Это проблема для исследователей фольклора и мифологии. Тем не менее ясно, что гриб Stropharia cubensis с равной легкостью позволяет принимать проекции и мужского, и женского начала. Он явно связан с Луной:
он блестящий, иногда выглядит серебристым. Вид же грибов ночью в поле наводит на мысль о том, что они активны ночью, когда небом правит Луна. С другой стороны, можно изменить точку зрения и увидеть вдруг гриб мужским: он солнечно-золотист по цвету, фалличен по виду и наделяет человека огромной энергией, считающейся традиционно дочерью молнии. Вернее всего рассматривать гриб как андрогенное, меняющее образ божество, которое может принимать разные формы в зависимости от особенностей сталкивающейся с ним культуры. Можно почти с уверенностью сказать, что он – некое зеркало культурных ожиданий, и потому для индоевропейцев он принимает мужское качество, а в африканской Сахаре и в Чатал-Хююке – весьма лунное и женское. Во всяком случае, это галлюциноген или же бог, связанный не с дикостью, а с одомашниванием животных и человеческой культурой.

СОМА И КРУПНЫЙ РОГАТЫЙ СКОТ

Одомашнивание гриба может служить особой нитью, связывающей грибы “Stropharia cubensis” , любящие навоз, с сомой. То, что крупный рогатый скот является главным мотивом в культуре сомы, почти не имеет смысла, если вообще имеет какой-то смысл, если полагать, что сома – это мухомор. Уоссон отметил связь домашнего скота и сомы, но сделал все возможное, чтобы избежать логического вывода, что сома должна быть каким-то определенным видом, любящим навоз: “В “Рнгведе” сильный акцент делается на коровах, а в религии парсов – на моче быков. Так что, естественно, возникает вопрос, не поедали ли животные мухоморы и не влияли ли те на них, в частности на их мочу и молоко. Я не в состоянии на него ответить”.
А восемнадцать лет спустя Карл Рак, в своем вкладе в последнюю публикацию Уоссона, комментирует в примечании вышеприведенный отрывок следующим образом.
Метафоры скота являются также определениями сомы, которую можно описать как “вымя”, дающее энтеогенное молоко, и как “быка ревущего”, причем последнее явно характеризует гриб, сорванный Персеем в Микенах. Бык – наиболее распространенная метафора для сомы, и эта манифестация священного растения, возможно, скрывается за традицией, согласно которой Зевс, положив начало европейской цивилизации, похитил анатолийскую Европу, явившись ей в виде быка, дохнувшего на нее благоуханием пастбищных лугов, на которых пасся.
Чтобы защитить гипотезу, что мухомор – это сома, оба автора ухватились за тот факт, что моча северного оленя и человека, съевших этот гриб, сама по себе уже является психоактивным материалом. Среди племен Сибири, где факт этот был известен, моча предпочиталась самому растению. Но мухомор не растет на пастбищах, а скот обычно не пасется на грибах, и нет никакой причины полагать, что если бы пасся, то моча отличалась бы психоактивными свойствами, поскольку, мол, содержащиеся в нем галлюциногены участвовали бы в обмене веществ.

СОМНЕНИЯ УОССОНА

Однако Уоссон не был так уверен в своих утверждениях, как это может показаться из его публикаций. В 1977 году в ответ на мой запрос относительно дилеммы – Stropharia против Amanita – он писал следующее.
Ваш вопрос о Str{opharia} cubensis беспокоил и меня. Когда мы с Роже Хеймом ездили в 1967 году в Индию, то в горах Симлипал в штате Орисса мне рассказали о грибе, растущем на коровьем помете. Гриб вполне соответствовал Str. cubensis даже по своему психоактивному действию. Информатор мой сказал, что этого гриба все избегают. Он, судя по всему, ничего не утаивал. Пообещал достать нам гриб, но хотя мы пробыли там еще пару дней, я его больше не видел. Цель нашей поездки в Индию была совершенно иной. Я обязательно буду искать Str. cubensis и дальше, не только в Индии, но и в других странах. Конечно, Str. cubensis должен расти в Индии. Играл ли он какую-то роль в забвении сомы? Опьянение от Str. cubensis и других псилоцибиновых видов, по моему мнению, явно сильнее, чем от A{manita} muscaria . Я могу развить эту идею в числе некоторых других, какие думаю включить в свою следующую книгу. / P. Гордон Уоссон, личная переписка. 1977/
В итоге, однако, Уоссон противостоял этой позиции.

АРГУМЕНТ, БОЛЕЕ ПРАВДОПОДОБНЫЙ

Поскольку аргументы в пользу того, что мухомор и есть сома, довольно вымученные, я считаю, что идею эту лучше оставить. Тонкая связь текстуальных и лингвистических ассоциаций, столь убедительная для некоторых, едва ли тут может помочь. Тем не менее более правдоподобный вариант может выглядеть так:
На своей первоначальной родине к северу от Черного моря индоевропейцы вполне могли практиковать шаманскую религию, весьма сходную с пользующимся мухомором шаманизмом, характерным для коряков, чукчей и камчадалов в Северо-Восточной Сибири. Индоевропейцы в это время были окружены с севера и востока финно-угорскими народами, с предположительно долгой историей использования мухомора.
В шестом тысячелетии до н. э. земледельческие популяции присутствовали в Европе уже свыше двух тысяч лет, а городские цивилизации были уже древними в плодородных речных долинах Ближнего Востока и на Анатолийской равнине. В какой-то период этого тысячелетия началась первая обширная колонизация индоевропейцами азиатских степей и пустынных зон. В евроазиатских степях к северу от Черного моря, в горах Кавказа, Тавра и Загроса все решало коневодство. Если одомашнивание скота в Африке создало платформу для использования грибов, для партнерских обществ с культом Богини, то у индоевропейцев приручение лошадей увеличило мобильность племен, повысило роль мужчин и усилило общественную экономику, основанную на грабежах и насилиях. Колесные телеги, впервые изобретенные на границах Кавказа, где встречается лес и степь, вскоре распространились среди индоевропейцев. На колесницах они двинулись на запад – в места оседлости земледельческих племен, на восток – в Центральную Азию – и на юг, к озеру Ван, где они встретились с городскими культурами Анатолии и Иранского плоскогорья. Это были древние культуры, связанные с далеким прошлым, которые распространялись на юг и на запад, вплоть до колыбели сознания на лугопастбищных просторах умеренной зоны Африки. Потребление псилоцибина было народной практикой, старой, как сами эти культуры.

ИНДОЕВРОПЕЙЦЫ

Какое бы отношение к Amanita muscaria ни имели индоевропейцы на своей прародине, разумнее всего предположить, что “Веды” создавались в течение долгих веков их миграции в сторону Индийского субконтинента. Это были века, когда индоевропейцы покорили и ассимилировали скотоводческие племена долин. В результате своего соприкосновения с этими культурами, индоевропейцы впервые встретились с чудом сомы и внушающей трепет силой псилоцибина. И несмотря на то что Великая Богиня-Мать была запрещена в угоду ранневедическому пантеону, а система партнерства сменилось владычеством мужчин (патриархат), тем не менее то, что сохранялось, возвышалось и обожествлялось в течение всей кочевой бытности, а именно гриб, стал теперь Сомой, Громом Индры.
И хотя в предшествующих главах я приводил аргументы в пользу потребления псилоцибина в доисторической Африке и Малой Азии, доказательства этого предположения связаны с живописью и средой. Они пока еще не прямые. Найденный в Анатолии замечательный сосуд, возраст которого составляет две с половиной тысячи лет, с двумя ухмыляющимися антропоморфными грибами, вылепленными на его поверхности, наводит на мысль, что скоро могут появиться и физические доказательства потребления гриба на Среднем Востоке (илл. 13). Небольшие предметы в виде грибов, вырезанные из зеленого камня, были найдены также в Югославии
С изменением климатических условий, связанных с миграцией индоевропейцев все дальше на восток, Stropharia cubensis , для которой необходим мягкий климат и выпасы, перестала постепенно встречаться кочевникам. В качестве заменителей сомы могли использоваться другие грибы. Из них – вероятно из-за своей доступности в более холодном климате, психоактивности (хотя и неявной, неопределенной) и впечатляющего вида – предпочитались Amanita muscaria .
С этой теорией связано немало возможных проблем. Первая из них – отсутствие подтверждений произрастания в Индии Stropharia cubensis или других грибов, содержащих псилоцибин. Amanita muscaria – также в Индии редкость. Я, однако, могу предсказать, что тщательное исследование флоры может открыть Stropharia cubensis как обычный местный компонент биома этого субконтинента. Опустынивание всей территории от Северной Африки до района вокруг Дели исказило наши представления о том, что происходило, когда древние цивилизации пребывали во младенческом возрасте, а зона эта получала гораздо большее количество атмосферных осадков.
Религия псилоцибиновых грибов, возникшая с рождением познавательной способности, может в самом деле быть общей религией людей. Более поздние знаки религии на древнем Ближнем Востоке можно проследить до культов Богини и крупного рогатого скота, архаические корни которых уходят далеко в прошлое – к чрезвычайно древнему ритуалу приема псилоцибиновых грибов для вызывания экстаза, растворения границ “эго” и воссоединения участников культа с персонифицированной растительной матрицей планетарной жизни.

8. СУМЕРКИ В РАЮ: МИНОЙСКИЙ КРИТ И ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

В отсутствие партнерской общины и с утратой психоактивных растений, стимулирующих и сохраняющих партнерство, в обществе владычества вполне естественно появляется ностальгия по раю. Забвение первоначального катализатора возникновения саморефлексии и языка – содержащего псилоцибин гриба Stropharia cubensis — было длительным процессом, состоящим из. четырех четко выраженных стадий. Каждая стадия представляет собой дальнейшее ослабление осознания силы и божественного смысла, кроющихся в этой тайне.
Первым шагом в сторону от симбиоза партнерства “человек– грибы”, характеризовавшего ранние скотоводческие общества, было введение других психоактивных растений – заменителей первоначального гриба. Их психоактивность может колебаться от психоактивности, равной по глубине опьянения псилоцибиновому грибу Stropharia cubensis (как в случае классических галлюциногенов тропиков Нового Света), до сравнительно тривиальных. Примером последних является использование в качестве заменителей сомы эфедры, какого-нибудь стимулятора или забродившего меда.

ЗАБВЕНИЕ ТАЙНЫ

Что касается использования Stropharia cubensis в Африке, то весь сценарий постепенной его тривиализации является вполне обоснованным: с изменениями климата – частыми, если не сказать постоянными, – сниженный уровень потребления грибов постепенно уступал место сезонному потреблению. Сознательное церемониальное потребление грибов, видимо, достигало вершины в пору их сезонной доступности, и так могло продолжаться много тысяч лет. А поскольку грибы и необходимые для них условия, встречались все реже, могли возникнуть какие-то усилия, направленные на сохранение грибов путем сушки или консервирования их в меду. Так как сам мед легко ферментируется в алкогольный напиток, то, возможно, что со временем практика подмешивания все меньшего и меньшего количества грибов ко все большему количеству меда могла способствовать замещению культа грибов культом медового напитка. Невозможно себе представить более значительного смещения социальных ценностей, чем то, которое сопровождало постепенное переключение с культа псилоцибинового на культ алкогольный.
Такое постепенное профанирование таинства психоактивного растения легко переходит в следующий шаг – к забвению первоначальной психосимбиотической тайны. Этот второй шаг – замена совершенно неактивными материалами материалов активных. В этой ситуации заменители, хотя это обычно все еще растения, на деле не более чем символы прежнего влияния этой мистерии, способной к действительному побуждению посвящаемых.
И третья стадия процесса: все, что осталось, – это всего лишь символы. Теперь уже не только не присутствуют психоактивные растения. Вместо них остаются лишь эзотерические учения и догма, ритуалы, акцент на линии преемственности, жестах и космогонических диаграммах.
Третья стадия ведет к еще одной. Она является, конечно же, стадией полного исчезновения даже претензии на память о пережитом опыте тайны. Эта последняя стадия характеризуется светским научным подходом, завершающимся в XX веке.
Мы могли бы выдвинуть и дальнейший аспект этой – четвертой – стадии процесса забвения тайны: открытие тайны заново и ее интерпретирование в качестве зла и угрозы для социальных ценностей. Нынешнее запрещение психоделических исследований и истерия, раздутая через посредство фармакофобии, – явный тому пример.
Обращение к минойской цивилизации и мистериальным культам, которые она породила и хранила под своим покровом, поведет нас в сферу растений-заменителей псилоцибинового гриба Stropharia cubensis . Это были мощные культы с сильнодействующими растениями, которые помогали в выражении религиозной онтологии, но, в достижении экстаза они, по всей вероятности, не зависели непосредственно от источников псилоцибина. На минойском Крите, а еще позднее в Элевсине, на греческом материке, в качестве техник вызывания экстаза использовались галлюциногенные индолы другого вида. Культурные и климатические условия превратили первоначальный источник растворяющего границы “эго” псилоцибинового экстаза всего лишь в воспоминание, а образ его – не более как в символ.

ПАДЕНИЕ ЧАТАЛ-ХЮЮКА И ПЕРИОД ЦАРСТВОВАНИЙ

Джеймс Меллаарт – основной исследователь района Чатал-Хююка – отмечает, что Чатал-Хююк при всем своем блеске не оказал никакого влияния на окружающие его общества. Последовала катастрофическая серия пожаров на слоях V и VIa около 6500 года до н. э., и город был покинут, из чего стало ясно, что эпоха незащищенных городов, эпоха партнерства кончается. С этих пор социальные учреждения, основанные на партнерстве, и старая религия Богини-Матери на Ближнем Востоке становятся свидетелями постепенного разрушения и распада. Жители Чатал-Хююка, бежавшие после его падения, рассеялись по разным местам. Некоторые из них осели на острове Крит.
История минойской цивилизации начинается примерно около 6000 года до н. э., когда небольшая колония эмигрантов, возможно, из Анатолии, впервые прибыла на остров. Они принесли с собой свою Богиню, а также аграрную технику, что позволяет отнести этих новых поселенцев к представителям неолита. В последующие четыре тысячи лет происходило постепенное развитие гончарного ремесла, ткачества, гравировки и других ремесел, а также торговли, металлургии и архитектуры. Формировался живой и радостный художественный стиль, столь характерный для Крита.
На острове Крит, где еще почиталась Богиня, не было никаких признаков войны. Здесь развивалась экономика и процветали искусства. И даже когда в XV в. до н. э. остров перешел наконец под власть археев (здесь археологи говорят уже не о минойской, а скорее о минойско-микенской культуре), Богиня и образ мышления и жизни, ею символизируемый, все еще как будто прочно сохранялся.
Дух минойско-микенской религии был духом реализма, ощущением витальности биоса и торжества чувств. Богиня минойской природы со змеей в руках олицетворяет все эти качества. Во всех минойских изображениях у нее налитая, обнаженная грудь и в руках она держит золотую змею. Ученые следовали обычаю шаманов и видели в змее символ души умершего. Мы имеем дело с Богиней, которая, подобно Персефоне, правит предысторией, это шаманка великой силы, мистериям которой уже много тысячелетий.
Тем временем на материке Малой Азии следовали одна за одной волны миграции индоевропейцев, и в долинах рек стали возникать великие городские цивилизации. Царствования, войны колесниц и подвиги великих героев-мужчин овладели теперь всеобщим воображением. Войны и строительство укрепленных городов стали делом цивилизации. В период царствований только Крит – остров, далекий в те времена от событий Малой Азии, – оставался приютом старой модели партнерского общества.
Таинственная минойская цивилизация стала наследницей стиля и гнозиса забытых и далеких времен. Это был живой памятник идеалу партнерства, сохранявшийся три тысячелетия после полного триумфа стиля владычества во всех остальных местах.

ФАНТАЗИИ О ГРИБАХ В МИНОЙСКИЙ ПЕРИОД

Естественно, возникает вопрос об отношении минойского общества к архаичному источнику влияния, кроющемуся за этим идеалом партнерства, а именно к псилоцибиновому грибу. Была ли сохранена и усвоена грибная религия африканского Эдема в жизни минойской культуры? Стремились ли еще люди к экстазу, но в отсутствие грибов иными средствами?
Что мы можем сказать о культе колонн, характерном для минойской религии, если вспомним, что в “Ригведе” сома называлась “столпом мира”? Принято считать, что колонны эти связаны с религией Великой Богини и ее культом растительности. Но не могут ли они быть явным эхо памяти о грибах?
Дворцы были построены в стиле, характерном для минойской культуры, и, вероятно, являлись священными в целом, хотя к культовым относились лишь некоторые помещения… В верхних этажах мы находим несколько помещений, причем каждое имеет в центре круглую колонну, расширяющуюся к вершине, как, скажем, – сошлемся на простой пример – в так называемом храмовом надгробии близ Кносского дворца. Религиозный смысл такой колонны не оставляет никаких сомнений.
Была ли колонна как-то связана эзотерически с тайной гриба, или же это какой-то неиконический след его образа?  Подобные колонны считались повсюду символами священного древа. Колонна связана с растительными, очень древними образами и ритуалами. Было ли потребление гриба на Крите когда-то активным и распространенным культом, или же оно было лишь памятью о давно забытых временах – еще до прибытия приверженцев культа Богини на берега Крита? Великие мистериальные культы, сосуществовавшие в древнегреческом мире в IV веке до н. э. и называемые теперь нами дионисийскими и элевсинскими, были на Западе последними хрупкими аванпостами традиции использования психоактивных растений с целью растворения личностных границ и обретения доступа к гнозису: истинному знанию природы вещей, возраст которого насчитывал многие тысячелетия. Хотя вопрос об использовании писхоактивных веществ и можно проследить до критских первоисточников, тем не менее не ясно, были ли они частью ритуальных минойских празднеств в честь Богини. Археологические доказательства по данному вопросу не совсем убедительны. Однако веские доказательства из области культуры, которые будут обсуждаться ниже, наводят на мысль, что элевсинские мистерии – самые греческие из всех мистерий – были культом группового психоделического экстаза, вызванного растениями.
МИФ О ГЛАВКЕ

Когда Главк, сын Миноса и Пасифаи, был еще малым ребенком, он умер в результате падения в бочку (pithos), наполненную медом, когда гонялся то ли за мышью, то ли за мухой (в манускриптах неясность). После его исчезновения отец сделал несколько попыток найти его и наконец отправился к прорицателям за советом: как, мол, ему быть с поисками. Куреты {Божества растительности. – Прим. ред. }ответили, что в стадах Миноса есть трехцветная корова, и человек, который даст лучшее сравнение этому феномену, будет тем, кто знает, как вернуть мальчика к жизни. Прорицатели собрались для этой цели, и в.результате Полиид, сын Койрана, сравнил цвета коровы с плодом ежевики. Вынужденный после этого разыскивать мальчика, он в конце концов нашел его благодаря своей прорицательской способности, но Минос стал настаивать еще и на том, чтобы Полиид вернул мальчика к жизни. А посему его заперли в гробнице с мертвым телом. Оказавшись в столь великом затруднении, он вдруг увидел, что к трупу приближается змея. Опасаясь за свою жизнь (случись вдруг что с телом мальчика!), Полиид бросил в змею камень и убил ее. Тут выползла другая змея и, увидев свою подругу мертвой, пропала, с тем лишь, чтобы вернуться с какой-то травой, которую положила на мертвую, и та тут же вернулась к жизни. После того как Полиид с огромным удивлением узрел это, он взял ту же траву и приложил к телу Главка, воскресив его тем из мертвых. Теперь, хотя сын Миноса снова вернулся к жизни, Минос не позволил Полииду отбыть домой в Аргос, пока он не научит Главка искусству прорицания. Полиид под принуждением обучил юношу этому искусству. Но когда он собирался отплыть, то попросил Главка плюнуть ему в рот. Главк сделал это и оттого утратил способность прорицания.
Этого должно быть довольно для рассказа о выходцах из Европы.
Давайте попробуем проанализировать эту необычную историю. Прежде всего, необходимо отметить значение имен двух главных ее героев: Полиид – это явно “человек с множеством идей”, а Главк – значит “голубовато-серый”. Значение имени Главк было для меня ключом к замыслу мифа. Среди микологов хорошо известно, что плоть Stropharia cubensis и других псилоцибиновых грибов имеет свойство окрашиваться в голубоватый цвет, когда их толкут или ломают. Это окрашивание – ферментативная реакция и вполне пригодный индикатор присутствия псилоцибина. Главк – юноша, тело которого хранилось в бочке с медом, кажется символом самого гриба. И действительно, Уоссон упоминает частые намеки на мед во взаимосвязи с сомой в “Ригведе”. Он отвергает идею, будто медовый напиток – ферментированная форма меда – мог быть основой сомы: “Мед (madhu) часто упоминается в “Ригведе” , но медовый напиток – никогда. На мед ссылаются ввиду его сладости, его также употребляют часто как метафору сомы. Есть основания думать, что в некоторых случаях им пользовались для смеси с сомой, но их никогда не путали, принимая одно за другое”.

МЕД И ОПИЙ

Антисептические свойства меда делали его предпочтительным средством для сохранения некоторых продуктов питания среди многих народов. А в Мексике мед давно использовался для сохранения грибов, содержащих псилоцибин. Тот факт, что Главк, то есть голубовато-серый, упал в горшок (бочку) с медом (форма сосуда напоминает ковшевидные могилы натуфийцев) и сохранялся там до времени его воскрешения, кажется весьма знаменательным. Геродот упоминает, что вавилоняне хранили своих умерших в меду, и использование больших сосудов (pithoi) при захоронении мертвых было широко распространено у эгейцев в бронзовом веке. Мотив крупного рогатого скота присутствует в рассказе в той части, которая касается сравнения с трехцветной коровой и необходимостью демонстрации лингвистической способности как предварительного условия для отыскания пропавшего ребенка. А змея (знакомый Змей из истории “Книги бытия” об Эдеме) в эпизодическом появлении вновь доказывает владение точной и тайной информацией о растениях, особенно о растениях, дарующих бессмертие. Полиид – фигура шаманская – использует информацию, добытую у змеи, чтобы вернуть Главка к жизни; он разделяет свое шаманское умение с мальчиком, но впоследствии, вся информация эта оставляет Главка и возвращается обратно к его отъезжающему учителю. Это может касаться неуловимого характера видений, мелькающих во время грибного опьянения.
В этой версии история явно искажена, а состязание на предмет наиболее удачного сравнения трехцветной коровы с чем-либо едва ли имеет смысл: тем не менее присутствуют все элементы явно упоминаемого здесь грибного культа – темы смерти и возрождения, скота, змеи со знанием трав и голубовато-серого ребенка, сохранявшегося в меду. Сходный пример дают грибные культы Нового Света: по всей сфере распространения в Мезоамерике психоактивные грибы считаются малыми детьми – “лос ниньос” . “Дорогие сладкие малютки”, как называла их Мария Сабина, грибная шаманка из Уаутла де Хименес. Это примермотива алхимических детей, волшебных обитателей некоего находящегося неподалеку магического континуума, доступного лишь с помощью псилоцибина.
Мы, возможно, никогда не узнаем точно, какую роль играли в минойском мире галлюциногенные грибы и растения. Многое могло измениться по прошествии почти четырех тысячелетий, и из исследований Кереньи и других ученых нам известно, что поздняя микено-минойская цивилизация была больше зачарована опием, чем психоделическими растениями.
Можно предполагать, что к концу позднего минойского периода опий стимулировал способность к видениям и вызывал их, что ранее достигалось без опия. Искусственно вызываемый опыт трансценденции по своему характеру был способен на время заменить опыт первоначальный, подлинный. В истории религий периоды “сильнодействующих лекарственных средств” обычно встречаются в тех случаях, когда уже не удовлетворяют более простые методы. Опий был созвучен со стилем минойской культуры и помогал сохранять ее. Когда же минойская культура пришла в упадок, потребление опия постепенно сошло на нет. Для этой культуры была характерна атмосфера, которая в конечном счете требовала такого “сильнодействующего средства”. Стиль минойского “биоса” явно заметен в том, что я назвал “духом” минойского искусства. Дух этот совершенно непостижим без опия.
Открытость минойского общества в отношении включения опия в свои религиозные ритуалы является показателем определенной готовности связывать экстаз и поиск измененных состояний сознания с растительными алкалоидами. Следовательно, это серьезный аргумент в пользу того, что первоначально могли использоваться другие растения.

СВЯЗЬ С ДИОНИСОМ

Дионис, сын Зевса и смертной Семелы, дважды рожденный, бог опьянения, приносящий безумие женщинам, никогда не был уютной фигурой в греческом пантеоне. Что-то за ним кроется более древнее, дикое и странное. Он – бог растительности, бог безумный и умирающий, бог оргий, андрогенности и опьянения и нечто большее, так как с самого его чудесного рождения история его содержит уникальные элементы. Дионис был рожден дважды, поскольку мать его умерла, погибнув от разящих молний еще до того, как смогла дать ему жизнь.
Отец не дал сыну погибнуть. Прохладные усики плюща защитили его от огня, уничтожившего его мать. Отец принял на себя роль матери. Он взял плод, еще не способный к жизни, из чрева и поместил его в свое божественное тело. И когда истекло положенное число месяцев, он произвел сына на свет.
Эта идея “дважды рожденного бога” предвосхищает тайну Христа, еще не исследованным учеными образом. Лишь в поздний период греческой культуры Дионис превратился в бога вина и веселья; более древний вариант истории несколько более темный и соприкасается с чем-то странным.
Согласно Грейвсу, Семела считалась одной из четырех дочерей фиванского царя Кадма. Ключом к минойским связям, касающимся Диониса, является тот факт, что Семеле, хотя и смертной, оказывались особые культовые почести как богине. Ритуалы Диониса, проводившиеся на острове Миконос, были глубоко связаны с ритуалами, почитавшими его мать. Ученые фактически/пересмотрели идею смертности Семелы и решили, что, возможно, она с самого начала была богиней. Кретчмер отмечал, что Апошлодор приравнивал Семелу к Ге (фракийская форма имени Геи).
В соответствии с этим более древним, минойским периодом, Дионис является сыном Великой Богини-Матери и полностью подчиняется ей. Взгляд, чувствительный к полярности партнерства в противовес владычеству в мире древнем и к смене одного другим, не может не заметить в этом важный ключ. Не является ли Дионис в своей андрогенности, в своем безумии, в персонифицировании экстатического опьянения образом тех духовных кризисов, что разрушили минойский архаический идеал? Бог-мужчина, но смягченный андрогенными качествами культуры Геи, умирающий бог, персонифицирующий смертельную агонию симбиотической связи с растительностью, которую в конце концов уничтожит власть мужчин, христианство и фонетический алфавит. Бог, понятный лишь посвященным этого культа, обычно женщинам, а с точки зрения патриархата – нечто дикое, древнее и потенциально опасное.
Дионисийская тема пришла в достопочтенную Грецию с юга, с островных культур с корнями, уходящими на 10 тысячелетий назад, в религию грибной Богини-Матери: она пришла из Малой Азии, но через 4 тысячи лет инкубации внутри минойской цивилизации. Мистерии, возникшие на берегах Греции в Элевсине, были самым поздним, последним, причудливым отголоском великой архаичной религии Богини, крупного рогатого скота и экстатического опьянения индольными галлюциногенами.

МИСТЕРИИ В ЭЛЕВСИНЕ

Каждый сентябрь в течение двух тысячелетий, то есть дольше существования классических цивилизаций Греции и Рима, близ Афин на Элевсинских полях устраивалось великое празднество. В этих, местах, согласно традиции, Деметра вновь соединилась с дочерью своей Корой, или Персефоной, которую украл в преисподнюю владыка и правитель подземного царства Плутон. Эти две богини, которые кажутся иногда скорее сестрами, чем матерью и дочерью” суть две выдающиеся фигуры, вокруг которых и вращаются темы празднеств элевсинских мистерий. Празднество мистерий устраивалось в двух случаях в течение афинского года: малые мистерии праздновались весной в знак приветствия возвращения растительности, предваряя великие мистерии, праздновавшиеся в период жатвы. Мистерии были явно связаны с минойскими обрядами.
Самые старые телестерии (культовые структуры) – до-эллинские; само наименование Элевсин намекает на доэллинский Крит; некоторые культовые сосуды (kernoi) и кубки для возлияний являются общими для элевсинского и минойского культов; форма телестерии, вполне возможно, является дальнейшим развитием так называемого минойского театра; anaktoron — то же самое, что склепы Крита и так называемые домашние молельни; очищения элевсинского культа пришли с Крита, где они первоначально принадлежали минойской религии; сущность мистерий – культ плодородия, являющийся также сущностью минойской религии; двоякая древняя традиция прослеживает мистерии эти до острова Крит: с одной стороны, это Диодор, выступающий совершенно независимо, с другой – Гомеров “Гимн Деметре”… Эти заключения, сделанные лет 20 назад, были с тех пор приняты ведущими религиоведами. Корректность этой интерпретации, достигнутой без более тесного знакомства с основным содержанием минойской религии, каким мы теперь располагаем, подтверждается современными исследованиями.
Хотя Элевсин привлекал внимание многих ученых, мы тем не менее так и не имеем точного представления о том, чем же именно эта мистерия настолько привлекла эллинов, что почти две тысячи лет буквально каждый, кто бы он ни был, спешил на великие празднества урожая, проходившие на полях Афин.
Французский религиовед Ле Клерк де Септшень в конце XVIII века выразил это так.
Согласно Цицерону, люди прибывали со всего света для того, чтобы пройти там посвящение. “Найдется ли хоть один грек, хоть один варвар столь невежественный, столь неблагочестивый, чтоб не считать Элевсин всеобщим храмом всего мира?!” – восклицает Аристид. Храм этот был построен в городке по соседству с Афинами, на земле, которая первой принесла щедроты Цереры. Он бы замечателен великолепием своей архитектуры, а также своими огромными размерами. Страбон замечает, что он мог вместить столько народу, сколько крупнейший амфитеатр.
Влияние элевсинских мистерий скрывается в том факте, что в них не было догмы. Скорее они включали в себя некоторые священные действия, вызывающие религиозное чувство, на которое каждая последующая эпоха могла проецировать желаемую символику. Ортодоксальные ученые, не испытавшие на себе способность растительных галлюциногенов преображать реальность, пали жертвой предубежденного отношения к экстазу, что характерно для твердолобого патриархального академизма, а потому были сбиты с толку этим таинством. И их замешательство вызвало некоторые из самых бессовестных спекуляций.
Альбрехт Дитерих предполагал, что объект, который мисты { Мисты – инициируемые в мистерии, в буквальном переводе, закрытые покрывалом , – что означает, что великий покров мистерии распростерся с этого мига на вновь вступивших. – Прим. пер .} доставали из ящичка и каким-то образом им манипулировали, был фаллос. Это, однако, встречало возражение: ведь Деметра в конце концов женское божество. А потому заявление Альфреда Корте о том, что это, должно быть, женский сексуальный символ, было воспринято положительно. Теперь все казалось ясным как день. Касаясь “чрева”, как наименовали этот сексуальный символ, мист рождался вновь; а поскольку подобный акт должен был, помимо всего прочего, составлять кульминационный момент мистерий, Людвиг Ноак дошел до того, что предположил, будто иерофант демонстрировал это “чрево” всей пастве в сиянии света и будто, узрев его, инициируемые не могли более сомневаться в блаженной своей участи – участи детей Богини. Трудно без улыбки говорить о подобных представлениях.
В самом деле, демонстрация символа вагины вполне могла привлечь внимание целого собрания мужчин – представителей викторианского классицизма, но хочется думать, что мистическим источником классического мира было нечто большее, чем развлекательное зрелище.

МИСТЕРИЯ ПСИХОДЕЛИЧЕСКАЯ?

Можно почти с уверенностью сказать, что каждый посвящаемый в Элевсине что-то выпивал и во время инициации видел нечто, что было крайне неожиданным, преображающим и способным сохраниться у каждого участника мистерии ярким воспоминанием на всю оставшуюся жизнь. Свидетельством невероятной ограниченности ученых мужей общества владычества является тот факт, что вплоть до 1964 года никто не осмелился допустить, что тут должно быть замешано какое-то галлюциногенное растение. Это сделал английский поэт Роберт Грейвс в своем очерке “Два рождения Диониса”.
Секретом, который Деметра разослала по свету из Элевсина через протеже Триптолема, было, как говорят, искусство сеять зерно и собирать урожай… Что-то здесь не то. Триптолем имеет отношение к концу II в. до н. э.; а зерно, как нам сейчас известно, культивировали в Иерихоне и других местах где-то с седьмого тысячелетия до и. э. Так что новшества Триптолема не были новыми… Поэтому секрет Триптолема представляется связанным с какими-то галлюциногенными грибами, и, по-моему, жрецы в Элевсине обнаружили какой-то другой галлюциногенный гриб, с которым легче управиться, чем с А m а n itа muscaria : его можно запекать в священных лепешках, нарезать в виде брусочков, или phalloi , и он не утрачивает при этом своих галлюциногенных свойств.
Это были первые из множества наблюдений Грейвса по: поводу скрытой традиции потребления грибов во времена предыстории. Он навел Уоссонов на мысль посетить мексиканских масатеков в поисках доказательств, подтверждающих их теорию о влиянии опьяняющих грибов на культуру. Грейвс полагал, что рецепты в классических источниках по изготовлению ритуального элевсинского напитка содержат ингредиенты, первые буквы которых можно расположить так, что получится слово “гриб” – тайный ингредиент. Такой шифр называется “огам” по аналогии со сходным поэтическим приемом, использовавшимся в ирландских загадках и поэтическом творчестве. Грейвс с готовностью допускает: “Вы вольны назвать меня безумным”, а затем продолжает довольно удачно защищать свой тезис.
Быть может, мы никогда не узнаем, какого характера галлюциногенные растения скрываются за тайной элевсинских мистерий и какие растения вызывали безумие у служителей культа Диониса, то безумие, которое было опасно испытать на себе и страшно видеть. Грейвс, открыв путь спекуляциям на тему о ботанической реальности за элевсинским таинством, имел затем удовольствие видеть, как друг его Уоссон уверенно пошел по этому только что проторенному пути со смелой и убедительной теорией.

ТЕОРИЯ ЭРГОТИЗИРОВАННОГО ПИВА

Точка зрения Уоссона, выработанная в сотрудничестве с товарищами по поиску Альбертом Хофманом и Карлом Раком и обнародованная на “грибной” конференции в Сан-Франциско в 1977 году, состоит в том, что Элевсин был ритуалом визионерского опьянения, но грибы непосредственно в этом не участвовали. Уоссон придал убедительность многому из того, что прежде было неясным, заявив, что источником опьянения было эрготизированное пиво, сваренное из вытяжки грибка спорыньи (ergot) .
Необходима некоторая подоплека, чтобы оценить, насколько удачно это утверждение. Зерно так или иначе было важным для культа в Элевсине. Празднование мистерий было праздником урожая, а равно и почитанием великой тайны земледелия и мистерией Богини-Матери и Диониса. Claviceps purpurea — маленький грибок, поражающий съедобные зерна, производит спорынью – источник сильных алкалоидов, способных вызывать галлюцинации (а также начало схваток и сильное суживание сосудов). Пурпур, традиционно связанный с одеянием Деметры, может означать характерный пурпурный цвет “склеротии” , рыночной спорыньи – пурпурной по цвету и представляющей ‘асексуальную, дремлющую стадию жизненного цикла этого организма. Из этих склеротий прорастает мицелий и собирается в одно целое, чтобы образовать споросодержащие “аски” , которые выглядят как крошечные грибы, но они не пурпурные, а скорее светло-голубоватые.
Доказывая свою теорию, Уоссон и его коллеги писали.
Очевидно, именно ячменная спорынья является возможным психотропным ингредиентом в элевсинском напитке. Ее видимая симбиотическая связь с ячменем означала соответствующее случаю отчуждение и преображение дионисийского духа, для которого зерно, дочь Деметры, утрачивалось в брачном объятии с землей. Кроме того, зерно и спорынья были соединены в бисексуальное единство как брат и сестра, уже вынашивая ко времени утраты девственности потенциал для возвращения и рождения фаллоидного сына (гриба), который вырастет из тела ее. Подобный гермафродитизм встречается в мифических традициях о гротескно-плодовитой женщине, чьи непристойные жесты, как утверждается, отвлекали Деметру от ее горя, как раз перед тем, как она выпила это зелье.
Теория Уоссона и Хофмана смела и хорошо аргументирована. Несомненно, их обсуждение скандала 415 г. до н. э., в котором афинский аристократ Алкивиад был оштрафован за то, что у него в доме оказалось элевсинское таинство и он пользовался им для угощения друзей, делает очевидным даже для самого упорного скептика, что чем бы ни был катализатор экстаза в Элевсине, он был вполне осязаемым.
Представление о том, что элевсинские обряды совершались с эрготизированным пивом, вполне согласуется с представлением о том, что они имели исторические корни на минойском Крите. В 1900 году сэр Артур Эванс во время раскопок вблизи Кносского дворца извлек из земли сосуды, украшенные колосьями ячменя в рельефном изображении. Из этого он предположил, что пиво какого-то вида предшествовало на Крите вину. Кереньи считает, что малый размер сосудов указывает на использование их для особого ячменного напитка – визионерского таинства элевсинских мистерий – в ритуалах, “будто бы проводившихся в Кноссе без всякой секретности”.
Конечно, “бремя доказательств лежит на тех, кто утверждает”, и, насколько мне известно, никто не подвергал теорию Уоссона– Хофмана серьезной проверке. А такая проверка означала бы факт действительного получения (варки) сильного галлюциногена из злаковых культур, пораженных каким-то видом спорыньи. До сих пор эта теория остается не чем иным, как хорошо аргументированной спекуляцией. Одна проблема особенно нуждается в разбирательстве: в документированных случаях, в которых множество людей потребляли пораженное спорыньей зерно, исход был далеко не благоприятный. Спорынья токсична. В 994 году н. э. случай отравления спорыньей через пораженное зерно погубил во Франции около 40 000 человек. Подобный же случай в 1129 году явился причиной гибели примерно 1200 человек. Недавно историк Мэри Килбурн Матосян приводила аргументированные доводы, что Великий страх 1789 года – крестьянское восстание, наиболее серьезное во Французской революции, вспыхнуло из-за пораженного спорыньей ржаного хлеба, составлявшего основу пищи сельских жителей того периода. Предполагается также, что пораженная спорыньей мука была одним из факторов упадка Римской империи, а также Салемского сожжения ведьм. Ниже следует краткое резюме эффектов отравления спорыньей.
Описаны два клинических вида подобного отравления: гангренозный и конвульсивный. Гангренозное отравление начинается с покалывания в пальцах, затем рвоты и поноса, а через несколько дней сопровождается гангреной пальцев на руках и ногах. Все конечности полностью поражаются сухой гангреной, после чего следует их разложение. Конвульсивная форма начинается точно так же, но сопровождается мучительными спазмами мышц конечностей, кульминирующими в эпилептических конвульсиях. Многие пациенты бредят.
Явно малоприятные переживания могут ждать тех, кто вознамерится испытать на себе теорию Уоссона-Хофмана относительно Элевсина. Есть микологи старые, а есть микологи храбрые, но старых и храбрых микологов не бывает. Что касается теории Уоссона об идентичности сомы, то проблема состоит в том, чтобы добиться надежного опьянения от доступного источника данного снадобья. Если источником элевсинских мистерий было эрготизированное пиво, то как же его могли принимать столько веков без неприятных побочных эффектов, которые так же вошли бы в легенду?
Эти трудности можно как-то обойти. Та Claviceps paspali , которая преимущественно поражает ячмень, а не рожь, возможно, имеет более высокую пропорцию психоактивных, но менее токсичных “простых” алкалоидов спорыньи (подобных алкалоидам вьюнка) и более низкую пропорцию токсичных пептидосодержащих алкалоидов. К тому же, как отмечали Уоссон и Хофман в книге “Дорога в Элевсин” , вымачивание эрготизированного зерна в воде будет способствовать эффективному отделению водорастворимых психоактивных алкалоидов от жирорастворимых токсичных алкалоидов.

ПСИЛОЦИБИНОВАЯ ТЕОРИЯ ГРЕЙВСА

Если будущие исследования покажут, что спорынья не играла никакой роли в Элевсине, то настойчивое утверждение Грейвса, будто тайну составляли псилоцибиновые грибы, необходимо будет рассмотреть весьма тщательно. Быть может, знание Пра-растения-Богини, Stropharia cubensis или какого-то иного содержащего псилоцибин гриба, сохранилось не только в микено-минойские времена, но даже и вплоть до окончательного разрушения Элевсина.
Какова бы ни была его природа, элевсинское таинство снискало величайшее уважение и даже любовь писателей-классиков, взывавших к нему: “Счастлив тот, кто узнает ритуалы эти и сойдет в глухую землю; ибо он знает конец жизни и знает ее богом ниспосланное начало”, – писал греческий поэт Пиндар. С концом Элевсина великая и широкая река партнерства, культа Богини и галлюциногенного экстаза, что текла свыше 10 000 лет, ушла наконец в ту хтоническую сферу, которая предназначена для забытых религий. Триумф христианства означал конец прославления природы и планеты как высших духовных сил. Все заполнило то, что Эйслер назвала “триумфом клинка” владыческой социальной модели патернализма и патриархата. Продолжало звучать лишь смутное эхо древних путей в форме таких подпольных занятий, как алхимия, герметизм, акушерство у повивальных бабок и травничество.

ВОДОРАЗДЕЛ ИСТОРИИ

С закатом минойского Крита и его мистерий человечество шагнуло за водораздел – во все более праздный, более руководимый “эго” мир, энергии которого срастались в монотеизм, патриархат и владычество мужчин. И теперь великие, формирующие общество связи с растениями, связи прошлого Старого Света будут впредь низводиться до статуса “мистерий”, эзотерических изысканий богатых путешественников и религиозно одержимых, а позднее циничных деятелей из интеллигенции.
Когда мистерии угасли, фонетический алфавит помог подвигнуть сознание в мир, акцентирующий высказанное и письменное слово, и увести его из мира пиктографического образного понимания. Эти нововведения повысили возможность возникновения антивизионерского стиля культуры владычества. Настала темная ночь планетарной души – то, что мы зовем западной цивилизацией.

9. АЛКОГОЛЬ И ХИМИЯ ДУХА

Экстатические и оргиастические, визионерские и растворяющие всяческие границы переживания – главная тайна грибной религии – и были теми факторами, которые сохраняли в наших предках человеческое начало. Чувство общности, вызываемое грибами, сохраняло общину. Божественная, вдохновляющая сила гриба выражалась через бардов и певцов. Обитающим в грибе духом движима была рука резчика по кости и художника, расписывающего камень. Такие вещи были обычным явлением Эдемского мира Богини. Жизнь протекала не так, как мы обычно представляли, – на грани тупого скотства, – а скорее происходила в области спонтанного магического и лингвистического выражения, которое сегодня возникает у нас лишь краткими проблесками в кульминационные моменты экспериментального опьянения, а тогда было полномочной и всеобъемлющей реальностью: присутствием Великой Богини.

НОСТАЛЬГИЯ ПО РАЮ

Наша история – это история какой-то неопределенной, мучительной боли, связанной с утратой этого совершенного человеческого мира, затем нашего полного его забвения, отрицания и в конечном счете отрицания какой-то части нас самих. Это история отношений с растениями, напоминающих соглашения о симбиозе, которые были установлены и разорваны. Последствием утраты ощущения себя частью зеленого инструмента растительной природы является то отчуждение и отчаяние, которые окружают нас и грозят сделать наше будущее невыносимым.
Много веков ушло на то, чтобы загасить пламя Элевсина, утратить партнерство, стереть освященное ореолом Богини-Матери видение общности и общества. Затем прошло еще много веков ностальгии по раю и его рекам небесной сомы, ностальгии, принимавшей все новые разнообразные формы в поисках удовлетворения присущего человеку стремления к опьяненности.
Все природные наркотики, стимуляторы, релаксанты и галлюциногены, известные современным ботаникам и фармакологам, были открыты первобытный человеком и употреблялись с незапамятных времен. Одна из первых вещей, которую Homo sapiens сделал со своими только что развитыми рациональностью и самосознанием, состояла в том, что он направил их на поиск того, как обойти аналитическое мышление и преодолеть его, или, в крайнем случае, хотя бы на время стереть изолирующее осознание себя. Пробуя все, что росло в полях и лесах, он твердо придерживался того, что в данном контексте казалось хорошим, то есть меняло качество сознания, делало его иным, отличным – неважно как – от повседневного ощущения, восприятия и мышления.
В последующих главах мы будем изучать эти заменители изначального опьяняющего гриба нашей предыстории. К несчастью, это обозрение послужит лишь тому, чтобы подчеркнуть, как далеко отошли мы от первоначального динамичного равновесия партнерского рая.

АЛКОГОЛЬ И МЕД

Мощный комплекс растительных психоактивных средств, который соединяет рубежи разделения культур, – это алкоголь. Алкоголь имеет корни в самом глубоком слое культуры Архаичного. Древние цивилизации Ближнего Востока занимались приготовлением пива; должно быть, на очень раннем этапе развития человеческой культуры, если даже не раньше, было отмечено опьяняющее действие забродившего меда и фруктовых соков.
Мед – субстанция магическая, вещество, во всех традиционных культурах используемое для лечения. Как мы уже видели, он использовался для сохранения и тел умерших, и грибов. Медовый напиток, то есть забродивший мед, видимо, был освежающим, восстанавливающим силы средством у индоевропейских племен. Эту культурную характеристику они разделяли с потребляющими грибы скотоводческими племенами древнего Ближнего Востока. Одна из самых удивительных наскальных росписей, обнаруженных в Чатал-Хююке, вне всяких сомнений изображает жизненный цикл и метаморфозы медовых пчел (илл. 9).
Илл. 17. Пчелоголовые танцующие богини. С золотого кольца, найденного в Исо-пата близ Кносса. Они имеют головы и руки насекомых. Из книги Марии Гимбутас “Богини и боги старой Европы”.
Широко бытовавшее в классическом мире убеждение, будто пчелы произошли из туш скота, приобретает больший смысл, если его рассматривать как попытку связать пчел (как источник меда и вытесняющего его опьяняющего снадобья – медового напитка) со скотом и более древним грибным культом. Возможно, что культы медового напитка и культы грибные, использовавшие мед для хранения, развивались в тесной связи друг с другом.
Мед тесно связан с обрядами Великой Богини в архаической минойской цивилизации и является выделяющимся мотивом в мифах, касающихся Диониса  . Дионис, по словам римского поэта Овидия, открыл мед , а священная площадка, на которой менады, его служанки, исполняли свой ритуальный танец, были залиты молоком, вином и “нектаром пчел”. Говорилось также, что мед капал с тирсов – жезлов, что носили при себе менады. Рассказывая о подношениях меда в минойской религии, Кереньи замечает: “Подношение меда, совершаемое “хозяйке лабиринта”, несет на себе стиль гораздо более раннего периода: того этапа, на котором минойская культура еще была связана с “эпохой меда”.
Каждое опьяняющее снадобье, каждая попытка вновь уловить симбиотическую гармонию отношений “человек-гриб” в потерянном раю Африки – это более бледный, более искаженный образ первоначальной Тайны. Вырождение элементов таинства в религии древнего Ближнего Востока должно было привести от грибов к забродившему меду и перебродившим сокам, и далее -.к винограду как предпочтительному винному растению. Со временем нередко в тех же культурах забродившие хлебные злаки и зерно подвергались экспериментальному манипулированию для производства первых видов пива.

ВИНО И ЖЕНЩИНА

Богатые семенами плоды, как например гранаты и инжир, с самых давних времен выступают в качестве символов плодородия. Виноградная лоза и сок винограда имеют долгую историю религиозного значения. Обожествляемая, подобно зороастрийской хаоме и ведической соме , их способность увеселять и опьянять считалась проявлением божественной одержимости. В том ряду таинств, или “тайн”, которые мы будем изучать, виноградная лоза символизирует в особенности женскую плодовитость и сок ее, в основном неферментированный, выпивался церемониально для обеспечения плодовитости чрева.
Вино играло центральную роль в более поздней греческой культуре, настолько важную, что в классический период тревожная фигура экстатичного Диониса была обращена в Бахуса (Вакха), похотливого бога вина с заросшими шерстью ногами, владыку оргий, и тут уже пьяные пирушки проходили в традиционном стиле владычества. Ферментация же зерновых и плодов была, надо полагать, общеизвестна, и невозможно объявить ни ее первооткрывателя, ни места ее происхождения.
Греческие вина были для ученых в некоторой степени загадкой. Содержание в них алкоголя не могло превышать 14%, поскольку, когда процесс брожения достигает этой концентрации, дальнейшее образование алкоголя подавляется. Однако по некоторым описаниям греческие вина требовали многократного разбавления, прежде чем их можно было пить с удовольствием. Это наводит на мысль, что они были больше сродни экстрактам и настойкам иных растительных эссенций, чем тому вину, какое мы знаем сегодня. Это делало их более сложными химически и, следовательно, более опьяняющими. Добавление к вину смолы (resin) в Греции при изготовлении “рецины” вполне может восходить к временам, когда другие растения, быть может, беладонна или дурман, также входили в вино.
Алкоголь – первый пример тревожного феномена, с которым мы будем встречаться снова и снова в нашем обсуждении различия древнего и современного подходов к потреблению психоактивных снадобий и технологии их производства. Потребление людьми алкоголя в виде забродивших зерновых, соков и медового напитка – крайне древнее явление. Дистиллированный же спирт не был знаком древним (хотя Плиний упоминает одно римское вино, настолько крепкое, что оно горело, когда его лили на огонь). И сегодня именно дистиллированный, очищенный алкоголь является главным преступником среди средств, именуемых “законными” и “взбадривающими”.

НАТУРАЛЬНЫЕ И СИНТЕТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА

Рассмотрение алкоголя дает нам первую возможность изучить различие между средствами натуральными и синтетическими, и хотя после дистиллированного алкоголя прошли сотни лет до появления следующего химически очищенного опьяняющего снадобья, он был первым высоко концентрированным и очищенным средством, первым средством синтетическим. Различие это очень важно для последующей аргументации. Алкоголизм был редок до открытия дистилляции и не являлся социальной и общинной проблемой. Как пристрастие к героину стало пагубным цветком, распустившимся от сравнительно безобидной привычки потребления опия, так и дистиллированный алкоголь обратил священное искусство пивовара и винодела в грубую экономическую машину утраты человеческих надежд.
Алкоголь не случайно был первым опьяняющим веществом, прошедшим такое превращение. Он может быть получен ферментированием многих видов плодов, зерна и растений, так что с ним экспериментировали гораздо шире, чем с какими-либо малоизвестными и имеющими ограниченное распространение источниками опьянения. Фактически ферментация, брожение – процесс естественный, которого во многих случаях трудно избежать. А следовательно, забродивший алкоголь можно производить в огромных количествах, пригодных для торговли. Некоторые пальмы Юго-Восточной Азии дают сок, по сути, вполне пригодный к употреблению алкоголь, прямо с дерева. У птиц, енотов, лошадей, даже у ос и бабочек известны кратковременные признаки опьянения, сопровождающие поедание забродивших плодов.
В дикой естественной среде большинство опьянений связано с потреблением забродивших плодов, зерна или соков. Полевые исследования зафиксировали множество таких случаев от Суматры до Судана, от шмелей до слонов. Результат? В естественной среде большинство животных стремится к загруженной алкоголем пище ради обеспечиваемых ею запаха, вкуса, калорий или питательности. Опьянение – побочный эффект, но не настолько серьезный, чтобы удержать их от дальнейшего ее потребления.
Установлено, что сок некоторых деревьев становится пьянящим при соответствующем нагревании и действии ферментов. В Северной Америке есть вид дятла, любителя соков, выдалбливающего в деревьях ямки, которые затем заполняются соком. Дятлы питаются не только самим соком, но и насекомыми, привлеченными выступающей жидкостью. Они перемещаются от дерева к дереву, “оставляя двери открытыми” для ферментации сока и опьянения других животных, пока деревья не залечатся. Питье забродившего сока считалось причиной целого ряда проявлений анормального поведения, наблюдаемых у колибри, белок и других ничего не подозревающих потребителей сока.
Алкоголь можно дистиллировать, используя тепло для его выпаривания и отделения от сырьевого материала, в отличие от алкалоидов и индолов, которые надо как-то экстрагировать, используя растворители, а затем концентрировать. Сам тот факт, что простой конденсатор для охлаждения воды может улавливать пары алкоголя и обращать их в жидкую форму, дал алкоголю возможность стать первым химически “выделенным” опьяняющим веществом. (Это свойство “улавливаться” вновь из выпаренного состояния и положило начало употреблению наименования “спирт” в отношении дистиллированного алкоголя.) {Имеется в виду происхождение английского слова “спирт” (spirits) от латинского слова “дух” (spiritus) – Прим. ред. }
Первое упоминание о каком-то дистиллированном виде алкоголя встречается в IV в. н. э. в писаниях китайского алхимика Гэ Хуна. Обсуждая рецепты изготовления киновари, Гэ Хун замечает: “Они подобны вину, перебродившему один раз; это невозможно сравнить с чистым, прозрачным вином, которое перебродило 9 раз”.Это заявление как будто подразумевает знание методов изготовления очень крепкого чистого алкоголя, вероятно, путем улавливания алкогольных паров в шерсть, из которой можно было выжать сравнительно чистый жидкий алкоголь.

АЛХИМИЯ И АЛКОГОЛЬ

На Западе открытие дистиллированного алкоголя приписывалось то алхимику Раймонду Луллию, о котором мало что известно, то его современнику и сотоварищу по алхимическим изысканиям Арнольду де Вилланова. Поиск истинного эликсира привел Луллия к изготовлению “aqua vini” – первого бренди. Согласно Мэйтсону, Луллий был так поражен чудесами aqua vini , что счел открытие это явным предвестником конца света.Верный своим алхимическим корням, Луллий создал свою универсальную панацею, ферментируя вино из конского навоза в двойной реторте в течение 20 дней, прежде чем дистиллировать его грубым конденсатором из холодной воды (илл. 18). Луллий не утаивал свое открытие; напротив, он приглашал других делать самим себе этот эликсир и восхвалял продукт, предложенный Виллановой, как вполне сравнимый со своим собственным. Об алкоголе он писал: “Вкус его превосходит все иные вкусы, а запах – все иные запахи”. “Удивительно удобно, – говорит он, – потреблять его перед боем для воодушевления духа солдат”.
Открытия опьяняющего химического агента, кроющегося за брожением фруктовых соков, меда и зерна, были сделаны алхимиками и в Китае, и в Европе. Алхимия развивалась медленно и стала свободным сводом группы гностических и герметических теорий относительно происхождения человека и дихотомии духа и материи. Корни ее простираются далеко в глубь времен, по крайней мере до династического Египта и эпохи постепенного накапливания ревностно хранимых секретов окраски тканей, чеканки металла и мумификации.
Илл. 18. Протохимические процедуры и наивная фантазия, слитые в изображении алхимического процесса из “Mutus Liber” (“Немая книга”). С любезного разрешения Библиотеки Фитца Хью Ладлоу.
На основании этих древних знаний возникло здание философских идей досократиков, пифагорейцев и герметистов, идей, которые в конечном счете стали вращаться вокруг понятия “алхимия” как задачи как-то собрать воедино и тем самым спасти Божественный Свет, который был рассеян по чуждой и недружественной Вселенной вследствие падения Адама. Мир естественный стал восприниматься к позднеримскому периоду как демоническая, лишающая свободы оболочка. Это было духовное наследие разрушения партнерской модели себя и общества и замещения ее моделью владычества. Ностальгия по Матери-Земле Гее была задавлена, но не могла и не может быть устранена окончательно. Отсюда она вновь возникла со временем в нелегальной форме как алхимическая тема magma mater , таинственной материнской матрицы мира, так или иначе пребывающей всюду как невидимая, но в принципе конденсируемая в зримое проявление универсальная панацея, присущая природе.
В такой атмосфере путаных и онтологически наивных спекуляций была способна процветать алхимия. Категории, касающиеся “эго” и материи, субъекта и объекта, еще не были зафиксированы правилами, введенными фонетическим алфавитом, чтобы быть затем особо подчеркнутыми в напечатанном виде. Исследователям-алхимикам было еще не совсем ясно, что в их работе фантазия, а что факт или надежда.
Вся ирония в том, что таков был контекст, в котором произошло открытие сильного средства, изменяющего состояние сознания; что спирт ощутимый и доставляющий радость в пиве и вине, изготовляемых веками, стал в алхимических лабораториях демоном, стихийной и пламенной квинтэссенцией. И подобно другим квинтэссенциям, которые войдут в бытие после него, – морфию и кокаину, – квинтэссенция виноградной лозы, пройдя через горнило и реторты алхимиков, лишилась своей естественной души. Это превратило ее из несущей радость жизни во что-то необработанное, необузданное, что в конечном счете и вовсе восстало против природы человека.

АЛКОГОЛЬ КАК БИЧ

Ни одно вещество не оказало столь продолжительного пагубного воздействия на людей. Борьба за производство, контроль и налогообложение алкоголя за то, чтобы вынести его социальные последствия, играет значительную роль в истории создания торговых империй XVIII и XIX вв. Алкоголь и рабство часто шли рука об руку по ландшафту экономики. Во многих случаях алкоголь был рабством в буквальном смысле, когда триада торговли рабами, сахаром и ромом, вместе с другими прелестями европейской цивилизации распространилась по миру, завоевывая другие культуры. Сахар и алкоголь, который можно было вырабатывать из него, стали каким-то европейским наваждением, безжалостно исказившим демографию тропических районов. К примеру, в голландской Ост-Индии, ныне Индонезии, колониальной политикой было платить женщинам, чтобы они рожали как можно больше детей ради обеспечения себя рабочими для изнурительного труда на сахарных плантациях. Результат этой политики – самая большая перенаселенность на сегодняшний день Явы, некогда бывшей центром голландской Ост-Индии, по сравнению с прочими крупными островами мира. Большую часть производимого сахара перерабатывали в дистиллированный алкоголь, и что не ввозилось в Европу, поглощалось местным населением. “Спившийся низший класс” был неизменной принадлежностью меркантильного общества и в господствующих странах, и в колониях.
А что же сказать о психологии алкоголизма и потребления алкоголя? Есть ли какой-то “гештальт” алкоголя, и если да, то каковы его характерные черты? Я хочу отметить, что алкоголь – это преимущественно напиток системы владычества. Алкоголь в умеренных дозах оказывает возбуждающее действие на чувственность, в то время как “эго” чувствует вседозволенность, а социальные ограничения несколько утрачивают при этом свое сдерживающее влияние. Это зачастую сопровождается ощущением легкости в разговоре, недоступной в трезвом состоянии. Но вся загвоздка в том, что, как показывают наблюдения, этот кратковременный эффект сопровождается обычно заужением сознания, ограничением способности отвечать на социальные сигналы, а также инфантильной регрессией, сопровождаемой утратой сексуальной способности, общего двигательного контроля и вслед за тем – утратой чувства собственного достоинства.
Умеренность в выпивке кажется очевидным направлением. Тем не менее, алкоголизм – главная и неодолимая проблема во всем планетарном сообществе. Я считаю, что синдром злоупотребления алкоголем является симптоматичным для состояния дисгармонии и напряжения, существующего между мужчинами и женщинами, а также между индивидом и обществом. Алкоголизм – это состояние одержимости “эго” и неспособность сопротивляться тяге к немедленному удовлетворению. Область общественной жизни, в которой подавление женщин и женского начала осуществляется наиболее наглядно и грубо, это эпизоды пьянства, или же пьянство как стиль жизни. Самые мрачные проявления террора и озабоченности, порожденные отрывом от материнской матрицы, традиционно исходили оттуда. Побои жен без алкоголя – все равно что цирк без львов.

АЛКОГОЛЬ И ЖЕНСКОЕ НАЧАЛО

Подавление женского начала с очень давних времен связывалось с потреблением алкоголя. Одним из его проявлений было ограничение потребления алкоголя мужчинами. Согласно Левину, женщинам в Древнем Риме пить вино не позволялось.
Когда жена Игнация Мецения выпила вина из бочонка, он забил ее до смерти. Позднее его оправдали. Помпилий Фавн засек жену до смерти за то, что она выпила его вино. А еще одну римлянку, достаточно знатную, приговорили к голодной смерти лишь по той причине, что она открыла шкаф, где хранились ключи от винного погреба.
Ненависть стиля владычества к женщине, общее двойственное отношение к сексу и сексуальная озабоченность, а также алкогольная культура – все это и создало тот сугубо невротический подход к сексуальности, который характеризует европейскую цивилизацию. Ушли в прошлое галлюциногенные оргии, растворяющие границы сознания, ограничивавшие “эго” индивида и утверждавшие вновь ценности расширенной семьи и племени.
Ответом владык на.потребность освобождения от сексуального напряжения с помощью алкоголя являются танцевальные залы, бордели и официальна установленное развитие нового подкласса – так называемых ведших женщин. Проститутка – своего рода удобство для стиля владычества с его страхом перед женщиной и отвращением к ней; алкоголь и его общественные институты создают социальное пространство, в котором эта зачарованность и отвращение могут выражаться без всякой ответственности.
Трудно говорить на эту тему. Алкоголь потребляют миллионы – мужчин и женщин, так что я не приобрету друзей, выразив точку зрения, что алкогольная культура не является политически корректной. Однако, как объяснить терпимость закона к алкоголю, самому разрушительному из опьяняющих средств, и просто бешеные усилия, направленные на запрещение почти всех прочих средств? Может быть, мы готовы отдавать ту страшную дань, какую требует алкоголь, потому что это позволяет нам сохранять репрессивный стиль владычества, оставляющий всем нам роль инфантильных и безответственных участников в этом мире, с его торговлей неудовлетворенными сексуальными фантазиями?

СЕКСУАЛЬНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ И АЛКОГОЛЬ

Если вам будет трудно в это поверить, то подумайте только, до какой степени образы сексуальной привлекательности в нашем обществе связаны со способами утонченного потребления алкоголя. Сколько женщин свой первый сексуальный опыт получили в алкогольной атмосфере! А это говорит о том, что этот весьма важный опыт имеет место всецело в ключе владычества. Самый сильный аргумент в пользу легализации любого средства или вещества состоит в том, что общество было в состоянии пережить легализацию алкоголя. Если мы можем выдержать легальное потребление алкоголя, то какого же вещества, какого снадобья не вынесет структура нашего общества?
Мы почти готовы рассматривать терпимость к алкоголю как отличительную черту западной цивилизации. Терпимость эта связана не только с подходом в духе владычества к сексуальной политике, но также, например, и с определенной зависимостью от сахара и мяса, которые дополняют собой алкогольный образ жизни. Несмотря на всевозможные причуды в естественном питании и общее повышение знаний по части диеты, типично американская диета взрослых продолжает оставаться сахарной, мясной и алкогольной. Эта “прожженная диета” не является ни здоровой, ни экологически разумной; она приводит к сердечным заболеваниям, к неправильному использованию земли, к алкоголизму и отравлению. Короче говоря, она воплощает в себе все, что у нас не так, все, с чем мы остались в результате какого-то тысячелетия беспрепятственного следования догмам культуры владычества. Мы обрели триумф стиля владычества – триумф высокой технологии и научного метода – в основном за счет подавления каких-то не столь значительных эмоциональных и “просто осязаемых” аспектов нашего существования. Алкоголь был всегда там, где мы нуждались в обращении к нему, чтобы подвигнуть нас дальше по тому же пути. Алкоголь помогает мужчине обрести храбрость в бою, мужчине и женщине – решимость заняться любовью, и он всегда сохраняет надлежащую перспективу в отношении лица, потребляющего его, и мира в целом. Тревожно сознавать, что едва удерживаемая тонкая паутина дипломатических соглашений и договоров, стоящих между нами и ядерным армагеддоном, была сплетена в атмосфере той сентиментальности и шумной бравады, которая всегда характерна для личности алкоголика.

10. БАЛЛАДА О ГРЕЗЯЩИХ ТКАЧАХ: КОНОПЛЯ И КУЛЬТУРА

Ни одно растение не было постоянным спутником человечества дольше, чем конопля. Семена конопли и остатки веревок из нее находили в самых древних слоях многих стоянок Евразии. Конопля, имеющая прародиной самое сердце Центральной Азии, распространилась по всему миру с помощью и при посредстве человека. Ее завезли в Африку очень давно, а приспособленные к холоду виды конопли путешествовали с первопроходцами, перекинувшими сухопутный мост в Новый Свет. Благодаря своему всеобщему распространению и приспособляемости к любой среде, конопля оказала большое влияние на социальные формы и образ человека в культуре. Когда смолу растения конопли собирают в темные липкие комочки, действие их можно сравнить с действием галлюциногена, если это снадобье съесть. Это классический гашиш.
Тысячи наименований, под которыми конопля известна на сотнях языков, свидетельствуют не только об истории ее культуры и ее широчайшем распространении, но и о ее влиянии на формирующую язык способность поэтической души. Кунубу – так называют ее в одном ассирийском письме, датируемом исследователями 685 годом до н. э.; примерно сто лет спустя о ней упоминают как о каннапи – от греческого и латинского корня cannabis . Она же – банг , бенг и бандж ; она же – ганджа , гангика и ганга . Аса у японцев, дагга – у готтентотов; она же – кейф , киф , керп и ма . В одном лишь американском сленге появилось невероятное количество названий конопли. Еще до 1940 года, то есть до того, как она стала составной частью общей культуры белых, конопля была известна как muggles, mooter, reefer, greefa, griffo, Mary Warner (Мария Упредитвльница), Mary Weaver (Мария-ткачиха), Mary jane, Indian hay (индийское сено), loco weed (бешеная гравка), love weed (любовная травка), joy smoke (дымок радости), giggle smoke (смешливый дымок), bambalacha, mohasky, mu, moocah . Подобные наименования были своего рода мантрами ориентированного на эмпирику религиозного подкласса поклонников веселой зеленой Богини.

ГАШИШ

Гашишу несколько тысяч лет, хотя неясно, в какие именно времена люди начали собирать и концентрировать в таком виде смолу конопли. Курение продуктов конопли – самый результативный и быстрый способ достижения ее эффекта – пришло в Европу довольно поздно. Фактически само курение появилось в Европе лишь после того, как Колумб возвратился с табаком из своего второго путешествия в Новый Свет.
Это довольно знаменательно: один из главных поведенческих стереотипов был неизвестен в Европе до самых недавних пор. Можно сделать замечание, что европейцы вообще-то как будто противились созданию новаторских стратегий по потреблению психоактивных веществ. К примеру, еще один способ потребления крепких растительных экстрактов – клизма – также возник в Новом Свете, у индейцев экваториальных лесов Амазонки, которым был знаком натуральный каучук. Его появление позволило экспериментировать с теми растениями, вкус которых или действие вызывали неприятие при потреблении через рот.
Невозможно сказать определенно ни того, когда коноплю впервые стали курить, ни того, было ли когда-то курение составной частью культурного репертуара народов Старого Света, потом забытой, с тем лишь, чтобы снова быть завезенной из Нового Света во времена испанских завоеваний. Так, хотя курение было неизвестно грекам и римлянам, оно, возможно, процветало в Старом Свете в доисторические времена. Во время археологических раскопок в Таиланде, в местечке Нон Нак Та, в могилах, датированных 15 000 годом до н. э., были обнаружены останки костей животных. Полая сердцевина костей выглядела так, будто свозь них многократно курили какой-то растительный материал. Излюбленным инструментом для курения конопли в Индии и по сей день является chelum – простая деревянная, глиняная или стеатитовая (сделанная из мыльного камня) трубка, которую набивают гашишем или табаком. Как давно chelum используется в Индии, вопрос спорный, но, несомненно, курение с его помощью является чрезвычайно эффективным.

СКИФЫ

Скифы – кочевая группа варваров центральной Азии, вступившая в Восточную Европу примерно в 700 году до н. э., – были народом, который принес потребление конопли в европейский мир. Геродот описывает их новый метод самоопьянения как что-то вроде конопляной парной.
У них есть один сорт конопли, растущий в той стране {Скифии}, очень похожий на лен, особенно по толщине и высоте стебля; в этом отношении конопля гораздо лучше: она растет и сама по себе, и как возделываемая культура… Так вот, когда скифы соберут немного семян этой конопли, они залезают под сукно {парной}, а затем кладу г семена на раскаленные докрасна камни; те же, будучи положены, курятся и дают такой пар, что никакой греческой парной бане не сравниться. Скифы, в восторге от этого пара, громко кричат.
В другом месте Геродот говорит о еще одном, сходном методе.
{Скифы} открыли другие деревья, которые дают такой плод, который они, собравшись в круг и разведя в центре костер, бросают на огонь. Вдыхая пары сгорающего плода, брошенного в огонь, они опьяняются его запахом, как греки опьяняются вином. И чем больше плодов бросают, тем больше опьяняются – до тех пор, пока не начнут танцевать и петь.
Этот отрывок из Геродота ясно показывает, что, хотя скифы и открыли во вдыхании дымка конопли самый эффективный способ получения от нее удовольствия, они, тем не менее, оказались неспособными на творческий скачок – изобретение трубки, или chelum! Греческий травник и ученый-натуралист Диоскорид также описывал коноплю, но до тех пор, пока не была усвоена эффективная практика курения, она не посягала на европейскую и американскую культуру.

ИНДИЯ И КИТАЙ

В китайской традиции считается, что культивирование конопли началось в XXVIII в. до н. э., когда император Шень Нунь повелел выращивать коноплю для получения волокна. А около 220 года н. э. врач Хуа То настоятельно рекомендовал конопляные препараты в вине как анестезирующее средство: “Через несколько дней или по истечении месяца пациент обнаружит, что выздоровел, не испытав ни малейшей боли во время операции”. / Julian quoted in Walton, op. cit., p. 3/
В Индии конопля использовалась и считалась растением великой духовной силы в течение многих веков еще до того, как ее начали курить. Опий, по-видимому, тоже употреблялся за много веков до открытия эффективности его курения. Употребление конопли в Индии может быть документально подтверждено не ранее чем 1000 годом до н. э., но к тому времени она была известным средством, и используемые для нее названия в самой древнеиндийской фармакопее указывают на то, что отчетливо осознавалось ее эйфорическое действие. Общая осведомленность относительно свойств конопли возрастала очень медленно, и едва ли можно допустить ее широкое распространение до Х в. н. э., незадолго до исламского вторжения в индуистскую Индию. Конопля была связана с эзотерической, а следовательно, тайной стороной мусульманской и индуистской религиозности. Эзотерическая духовность, йогическая практика саддху и акцент на прямом опыте трансцендентного – вот всего лишь некоторые аспекты почитания конопли в Индии. Дж. Кемпбелл Оман, ученый конца XIX века, занимавшийся наблюдением обычаев различных социальных групп в Индии, писал.
Попытка проследить влияние этих сильных снадобий на ум и тело странствующих монахов, которые их обычно потребляют, могла бы вылиться в интересное философское исследование. Мы можем быть уверены, что снадобья из конопли, в разных вариантах известные Востоку с очень давних времен, явно небезответственны за некоторые из его диких грез.

КОНОПЛЯ КАК ОПРЕДЕЛЕННЫЙ КУЛЬТУРНЫЙ,СТИЛЬ

Оман касается здесь весьма интересной темы – в какой степени стиль и образ жизни целой культуры может быть окрашен отношениями и допущениями, порожденными действием определенного психоактивного растения или вещества? Идея о том, что архитектурные стили и дизайн Махал-Дели или Исфасана Х века в какой-то мере вдохновлены гашишем, имеет определенный смысл. Есть кое-что и в идее о том, что алкоголь опосредовал развитие социальных форм и культурного имиджа феодальной Европы. Эстетические предпосылки и стили являются показателем тех уровней и видов понимания и осознавания, которые санкционируются обществом. Всякая завязанность на какое-то растение приведет к тенденции выделять одни моменты и умалять другие.
Проявления вкуса и руководимое эстетикой личное выражение являются обычно анафемой для “сдвинутого” умонастроения культур владычества. В таких культурах с отсутствием любых живых традиций потребления растений, растворяющих социальную обусловленность, подобные проявления обычно считаются прерогативой женщин. Мужчин же, которые сосредоточивают свое внимание на этих моментах, часто принимают за гомосексуалистов, так как они не следуют общепринятым канонам мужского поведения, принятым моделью владычества. Длинные волосы у мужчин с появлением в США марихуаны в 60-х годах были прямо-таки наглядным примером притока явно женских ценностей, сопровождающих потребление растворяющего границы “эго” растения. Истеричная реакция на столь небольшое изменение привычных нравов обнаружила всю неуверенность и чувство страха, испытываемых мужским “эго” в присутствии любого фактора, который мог бы способствовать восстановлению значения партнерства в человеческих отношениях.
В этой связи интересно отметить, что конопля бывает и мужского, и женского вида. И как раз идентификация, выращивание и разведение женского вида конопли составляет главную заботу, если растениевод заинтересован в наркотическом действии, так как смолка является продуктом исключительно женских растений. Мужские же растения не только не дают годного к употреблению материала, но и останавливают производство смолки у женских, которые начинают производить “семя”, если на них попадает мужская пыльца. Так что это своего рода счастливое совпадение, что субъективные эффекты потребления конопли, а также уход и внимание, необходимые для производства хорошего вида смолки, объединены в акцентировании качеств почитания и хранения женского начала.
Из всех населяющих Землю широко распространенных растительных опьяняющих средств конопля уступает лишь грибам в поддержке социальных ценностей и сенсорных соотношений, которые олицетворяли первоначальные партнерские общества. Как же иначе объяснить безжалостное преследование потребления конопли перед лицом совершенно очевидного факта, что из всех когда-либо используемых опьяняющих веществ конопля относится к числу самых безопасных. Ее социальные последствия не идут ни в какое сравнение с последствиями алкоголя. Конопля – проклятие для культуры владычества, поскольку у потребляющих она способствует снятию обусловленности принятыми ценностями. Благодаря психоделическому воздействию на области подсознания, конопля, как олицетворение стиля жизни, приводит своих почитателей в интуитивный контакт с образцами поведения, менее ориентированными на соперничество и конкуренцию. Именно из-за этого марихуана неприемлема в современной культуре офиса, тогда как напитки вроде кофе, способствующие повышению оценки “достоинств” индустриальной культуры, приветствуются и поощряются. Потребление конопли, видимо, воспринимается как нечто еретическое и глубоко нелояльное по отношению к ценностям мужского влияния и строгой иерархии. Таким образом, легализация марихуаны – дело сложное, поскольку включает в себя узаконивание определенного социального фактора, который мог бы окультурить, а то и видоизменить ценности, основанные на доминировании “эго”.
Легализация и налогообложение конопли обеспечили бы налоговую базу для покрытия национального бюджетного дефицита. Вместо этого мы продолжаем швырять миллионы долларов на искоренение марихуаны. Такая политика порождает подозрительность и неизменность криминального класса в общинах, которые в других отношениях являются самыми законопослушными в стране.
Как уже указывалось, неуважение общества к потребляющим коноплю – это тонко замаскированное неуважение к ценностям общины и женскому началу. Как иначе объяснить стремление окружения непрестанно отвергать употребление этого психоделического средства и подпольные социальные эксперименты 60-х годов? Боязнь того, что “дети-цветы” (хиппи) породили в истэблишменте, становится понятной, если проанализировать ее в свете идеи столкновения истэблишмента со взрывом неродового партнерского образа мышления, основанного на ослаблении ощущения важности себя.

КОНОПЛЯ В ИСТОРИИ

Римский специалист по естественной истории Плиний (23-79 гг. н. э.) приводит фрагмент из Демокрита, касающийся растения под названием thalassaegle, или potamaugis, в котором многие ученые усматривают коноплю.
Приятное в питье, оно вызывает бредовое состояние с причудливыми видениями весьма необычного характера. Этот thaengelis , – говорит он, – растет на горе Либанус в Сирии, на горной гряде Дикте на Крите, а также в Вавилоне и в Сузах в Персии. Настой его наделяет магов способностью к предсказанию. Таков же и gelotophyllis — растение, найденное в Бактрии и на склонах Борисфена. При приеме внутрь с мирром и вином возникают всякого рода зрительные образы, вызывая самый неумеренный смех. / Quoted in Walton, op. cit., p. 8/
Диоскорид (I век н. э.) дает великолепное описание конопли и упоминает о ее использовании в производстве веревок и в медицине, но ничего не говорит о ее опьяняющих свойствах. Поскольку климат благоприятствовал росту конопли на Ближнем Востоке и в арабском мире, а ислам предпочитал ее алкоголю, конопля стала для многих избранным опьяняющим веществом. Это пристрастие к гашишу и конопле было очень давним уже во времена Пророка, чем объясняется явный запрет для “праведных” на алкоголь, в то время как гашиш являлся предметом теологических споров. К 950 году н. э. потребление гашиша и злоупотребление им распространились столь широко, что эта тема начала занимать видное место в литературе того периода. Исчерпывающее изложение позиций общества владычества в отношении конопли содержится в одном из самых давних из имеющихся у нас описаний поведения, связанного с пристрастием к этому растению.
Один мусульманский священнослужитель, неистово призывающий в мечети не потреблять “бенг” – растение, главное свойство которого вызывать опьянение и сон, – был настолько захвачен своей проповедью, что бумажка с этим запретным средством, которому он сам частенько предавался, выпала у него из-за пазухи прямо в круг слушателей. Мулла, не теряя самообладания, тут же воскликнул: “Вот враг тот, тот демон, о котором я говорил вам; сила слов моих обратила его в бегство, смотрите, чтобы, покинув меня, он не набросился на кого-то из вас и не овладел им”. Никто не осмелился коснуться бумажки, и после проповеди сей пылкий софист вновь получил свой “бенг”.
Как явствует из этой истории, “эго” монотеиста способно на самые необычайные подвиги самообольщения и самообмана.

КОНОПЛЯ И ЯЗЫК РАССКАЗА

Конопля – растение универсальное: оно давно привлекло внимание общества охотников-собирателей.как источник нитей для ткачества и производства веревок. Но в отличие от других растений такого рода – льна в Центральной Азии или chimbira на Амазонке, – конопля еще и психоактивна. В этой связи интересно отметить, что в английской лексике, относящейся к устной речи, зачастую используются те же слова, что и для описания изготовления нитей и для описания процесса ткачества. Так, скажем, историю сплетают, какой-то инцидент разбирают, распутывают, а небылицы плетут. Мы улавливаем нить какой-то истории и следуем за ней, как бы пристегивая к ней объяснение. Ложь у нас целиком скроена из чего-то, реальность распускается нескончаемой золотой тесьмой. Не отражает ли эта словарная общность некой древней связи между растительным опьняющим средством – коноплей – и теми интеллектуальными процессами, что стоят за открытием искусства ткачества и рассказывания различных сказок, историй? Я полагаю, что это вполне возможно. Конопля была наиболее вероятным кандидатом среди растений в заменители священного псилоцибинового гриба более древних культур Ближнего Востока. Хотя этот переход от грибов к конопле лежит в далеком прошлом, его наследием для теперешнего времени является ассоциирование конопли со стилем партнерского общества. И фактически все возрастающее ее присутствие в обществе времен “Вед”, а впоследствии в исламе, могло повлиять на сдерживание возникновения ценностей владычества. Оно определенно оказало поддержку силам неортодоксальным – шиваистам в индуизме и су-фиям в исламе, которые не делали тайны из своей опоры на коноплю как на источник религиозного вдохновения, имевшего подчеркнуто женский характер.
Роль конопли в европейском обществе – довольно сложна. Марко Поло, чьи подвиги и описания путешествий по таинственному Востоку внесли столь значительный вклад в обогащение и изменение европейского менталитета, дал одно из первых и наиболее широко известных описаний потребления гашиша, повторив популярную сказку о “Горном старце” Ибн-эль-Сабахе – известном главаре неистового культа гашишистов, гнусной секты убийц. Согласно этой легенде, юношам, жаждущим принятия в секту, давали большую дозу гашиша, а затем вводили в “искусственный рай” – тайную долину с экзотическими садами, бьющими фонтами и прекрасными девушками. Им говорили, что вернуться в эту страну грез можно только после того, как они совершат политические убийства. Действительно, слова “гашишист” (hashishin) и “убийца” (assassin) считаются этимологически связанными. Истинность этой истории широко обсуждалась, но несомненно, что именно ее распространенность в Европе придала конопле сомнительную репутацию, а также своеобразное обаяние.
Спустя пять веков после Марко Поло французская администрация наполеоновского Египта потерпела полное поражение в своих попытках контролировать производство и продажу препаратов конопли. В ответ на запрещение продажи греческие контрабандисты тут же организовали доходный подпольный бизнес по импорту гашиша в Египет.
В военном отношении экспедиция Наполеона в Египет была неудачной, но как попытка взаимообогащения разных культур она имела оглушительный успех. Наполеон захватил с собой в Египет великолепную библиотеку и 175 ученых мужей, которые проводили наблюдения, делали зарисовки, а также собирали.лингвистическую и культурную информацию. Эта попытка в конечном счете вылилась в публикацию “Описании Египта” (“Description d’Egypte”) в 24-х томах (1809-1813 гг.). Тома эти вдохновили многих авторов к написанию книг о путешествиях и в общем были потрясающим стимулом для развития воображения у европейцев.

ОРИЕНТОМАНИЯ И КОНОПЛЯ В ЕВРОПЕ

Пока Наполеон воевал с засильем потребления конопли в Египте, в Европе пробуждались новые интеллектуальные силы. Романтизм, востокомания и зачарованность психологией и паранормальным в сочетании с прочно утвердившейся модой высших классов на опий и его настойку – ладанум – создали особый климат, в котором предполагаемые прелести гашиша могли исследоваться душами отважными и чуждыми условностей. Большего отличия юридического и интеллектуального окружения приема психоактивных веществ в начале XIX века от нашего едва ли можно себе представить. Опий и гашиш были веществами, не регулируемыми государством, и их потребление не вызывало никакого нарицания. Табак и кофе давно уже были завезены в Европу и стали обязательной частью светских ритуалов европейской цивилизации. Поэтому неудивительно, что экстравагантные рассказы путешественников о наркотических восторгах и перспективах трансцендентального экстаза способствовали экспериментам с коноплей.
В начале 40-х годов прошлого века группа французских писателей, среди которых были Теофиль Готье, Бодлер, Жерар де Нерваль, Дюма и Бальзак, а также ряд скульпторов, художников и других представителей богемы, организовали известный “Клуб гашишистов”. Клуб устраивал еженедельные встречи в увешанных камчатной тканью помещениях отеля “Лузан” на Иль Сан-Луи в Париже. На этих встречах известный путешественник и психиатр Ж.-Ж. Моро де Тур снабжал присутствующих чем-то вроде застывшего в желе алжирского гашиша под названием dawamesc . Встречи эти были своего рода частным исследованием, проводимым преуспевающими и почитаемыми литераторами. Однако всего несколькими годами позже во время Парижского восстания 1848 года смутьяны из студенческой среды прошли по улицам с плакатами, требуя свободной продажи конопли и эфира.
В 1842 году английский врач У.-Б. 0’Шонесси стал первым, кто в книге “Бенгальская фармакопея” познакомил Англию с ганджой – сильнодействующей индийской коноплей. Конопля стала составной частью английской медицинской практики и, следовательно, вошла в список каждого английского аптекаря.
Взаимосвязь между опием и гашишем в формировании европейского воображения является комплексной и синергичной. Опий имеет гораздо более долгую историю широкого потребления на Западе, чем конопля. Опий был известен и использовался врачами по меньшей мере со времен позднего Египта и минойского периода; он также играл большую роль в поздней фазе декаданса минойской религии. Коноплю ввезли в Европу позднее, и в значительной степени в связи с интересом к измененным состояниям сознания, который был подогрет энтузиастами опия.
Хотя коноплю использовали на Востоке в течение многих веков, маловероятно, чтобы о ее существовании знал кто-нибудь еще кроме горстки европейцев до сенсационного сообщения Марко Поло примерно в 1290 году. Несмотря на тот факт, что немецкий врач Йоханнус Вейер упоминал о потреблении гашиша группами ведьм в XVI веке, психоактивные средства на основе конопли не присутствовали среди веществ алхимиков и, вероятно, не завозились в Европу до тех пор, пока О’Шонесси и его французский современник Обер-Роше не выступили в защиту использования конопли около 1840 года.
В 1845 году Ж.-Ж. Моро де Тур опубликовал свою работу “Гашиш и душевные болезни” (“Du Hachich et de I’Alienation Mentale”). Его подробные сообщения об эффекте потребления гашиша воспламенили интерес и в медицинских, и в литературных кругах и вызвали целую волну экспериментирования. И даже тогда интерес к гашишу никак не выходил далеко за пределы тех парижских кругов, в которых вращался сам Моро. Потребление гашиша так и не стало европейской модой в XIX веке и ограничивалось в основном Ближним Востоком.

КОНОПЛЯ И АМЕРИКА XIX ВЕКА

Не англичане и французы, а американцы создали целую литературу по поводу чар и всей фантасмагории гашиша. Делая это, они следовали примеру таких английских приверженцев опия, как Колридж и Де Квинси. Таким образом на их работы серьезно влиял тот стиль “восторгов и ужасов”, который сделал имя Де Квинси общеизвестным. Их описания действия конопли совершенно ясно показывают, что у них оно оставило впечатление своего рода потрясающего метафизического откровения. Сегодня поедание гашиша – за исключением приготовляемого по случаю праздников конопляного домашнего печенья – почти неизвестно как метод потребления конопли; для нас конопля – это неизменно нечто такое, что курят. Другая ситуация была в XIX веке, когда, по-видимому, гашиш всегда употребляли в виде сластей, ввозимых с Ближнего Востока. Все видения и возникающее опьянение не оставляют сомнения, что метод этот обращает гашиш в мощный инструмент исследования внутренних возможностей фантазии и сознания. Первым пробным выходом в необъятный космос конопли, появившимся в печати, было сообщение американского путешественника Бейярда Тейлора в “Атлантик Мансли” за 1854 год.
Ощущение ограничения – заключения наших органов чувств в границы плоти и крови – тут же пропало. Стены моего обрамления распались и рухнули; и, не думая, в какую форму я облечен, даже«, утратив всякое представление о форме, я чувствовал, что существую во всей безбрежности пространства. {…} Дух (я сказал бы скорее, демон) гашиша полностью овладел мною. Я был ввергнут в поток его иллюзий и беспомощно уносился им, куда бы он меня ни выносил. Трепет, пробегавший по моим нервам, оживлялся и обострялся, сопровождаемый ощущениями, которые заливали все существо мое несказанным восторгом. Я был окутан морем света, в котором играли чистые гармоничные цвета, рождающиеся из него. Пытаясь в ломаных выражениях описать свои ощущения друзьям, недоверчиво взиравшим на меня и еще не испытывавшим действия вещества, я вдруг очутился у подножия великой пирамиды Хеопса. Сходящиеся конусом пласты желтого известняка отсвечивали золотом на солнце, и вся громада возносилась так высоко, что, казалось, упирается для поддержки в голубой свод небес. Мне захотелось подняться на нее, и одно это желание тут же перенесло меня на ее вершину, вознеся на тысячи футов над полями пшеницы и пальмовыми рощами Египта. Я бросил взгляд вниз и, к своему удивлению, увидел, что она построена не из известняка, а из огромных квадратных слоев плиточного табака! Не передать словами неодолимого ощущения той беспредельной смехотворности, какое я тогда испытал. Я скорчился в кресле от дикого хохота, который поутих лишь от растворения этого видения, подобно расплывающемуся пейзажу, пока из всей путаницы неясных образов и их фрагментов не возникло другое и еще более удивительное зрелище.
Чем живее я припоминаю последующую сцену, чем тщательнее пытаюсь восстановить разные черты ее и разделить множество нитей ощущений, которые сплетались в одну роскошную сеть, тем все более отчаиваюсь передать ее необычайное великолепие. Я двигался по пустыне, и не на покачивающемся верблюде, а сидя в ладье из перламутра, украшенной драгоценностями необычайной красоты. Песок был из золотых зерен, а киль моей ладьи скользил по ним без малейшего шороха, без малейшего звука. Воздух сверкал от избытка света, хотя солнца не было видно. Я вдыхал сладостные ароматы, близ меня струились звуки, какие, быть может, слышались в грезах Бетховену, но так никогда и не были им записаны. Сама атмосфера была атмосферой света, аромата, музыки, и все это вместе и в отдельности возносило превыше всего того, что только способны передать трезвые чувства. Предо мною – казалось, лиг на тысячу – простиралась панорама из радуг, цвета которых светились самоцветами. Это были своды живого аметиста, сапфира, изумруда, топаза и рубина. Тысячами и десятками тысяч они проплывали мимо меня, пока моя ослепительная барка проносилась по этой великолепной галерее; а панорама все разворачивалась и разворачивалась передо мной. Я уливался дивным миром блаженства, который был совершенным, поскольку ни одно чувство не осталось неудовлетворенным. И, сверх всего этого, ум мой был исполнен чувством беспредельного триумфа.
Подобные описания подводят к ясному пониманию того, отчего этот “искусственный рай” был так привлекателен для воображения романтиков; они были как бы созданы друг для друга. И действительно, романтики с их интересом к драматическим настроениям в природе и культивированием чувствительности, которую их критики называли “женственной”, несли на себе все признаки начала возрождения стиля партнерства. Начиная с репортажа Бейярда Тейлора, мы оказываемся в кругу современных работ о психоактивных веществах и современном опыте знакомства с опьяняющими веществами. Тейлор впечатлен красотой, силой и общей глубиной информации , содержавшейся в переживании. Подход его не гедонистический, но устремленный к знанию, и для него, как и для нас, состояния, вызванные психоактивными веществами, приводят к вопросам, касающимся психологии человека.

РАЗЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ К КОНОПЛЕ

Эта “научная” позиция в XIX веке была типичной для образованных потребителей опия и гашиша. Обычно исследователи обращались к этим веществам для того, чтобы “зажечь творческое воображение” или ради смутно определяемого “вдохновения”. Подобные мотивы стояли за потреблением марихуаны у писателей-битников, равно как и у джазовых артистов до них, и у исполнителей рока после них. Некоторые мифы культуры “андерграунда” презрительно относятся к расхожему мнению о том, что конопля могла внести какой-то вклад в творческий стиль жизни. И тем не менее определенная часть потребляющей коноплю общины продолжает использовать ее именно для этой цели.
Фармакологический профиль психоактивного вещества определяет лишь некоторые из его параметров; контекст же его потребления (или, по удачному выражению Лири и Мецнера, “обстановка”) важен не меньше. Контекст “рекреационный”, как его сегодня понимают в США, это атмосфера, которая приземляет познавательное действие потребляемого вещества. Малые дозы большинства психоактивных веществ, воздействующих на центральную нервную систему, ощущаются организмом как искусственная стимуляция или же как энергия, которую можно направить вовне в форме физической активности, для того чтобы как-то выразить эту энергию и погасить ее. Этот фармакологический факт кроется за большей частью “рекреационного” помешательства в отношении психоактивных веществ – легального или нелегального. Среда, изобилующая социальными сигналами, перенасыщенная шумами и отвлекающими зрительными впечатлениями (ночной клуб, например), является типичным культурно-оплотненным контекстом потребления средств для “расслабухи”.
В нашей культуре приватное потребление психоактивных веществ рассматривается как нечто сомнительное; уединенное их потребление выглядит чем-то нездоровым, а фактически так же рассматривается и всяческая интроспекция. Архаичная же модель потребления психоактивных растений, в том числе и конопли, совершенно противоположна. Ритуал, уединение и отключение чувств – вот методы, применяемые шаманом Архаичного, который намеревается отправиться в путешествие по миру духов и предков. Несомненно, коноплю “обытовляют” в плане продукта потребления и занижают, определяя ее как средство для “расслабухи”, но несомненно и то, что потребляемая периодически в контексте ритуального и повышенного культурой ожидания, что опыт этот преобразит сознание, конопля способна почти на полный спектр психоделических эффектов, связанных с галлюциногенами.

ФИТЦ ХЬЮ ЛАДЛОУ

После Бейярда Тейлора следующим выдающимся комментатором в области феноменов гашиша стал неутомимый Фитц Хью Ладлоу. Этот малоизвестный бонвиван литературы XIX века дал начало традиции фармако-плутовской литературы, которая позднее обрела продолжателей в лице Уильяма Берроуза и Хантера С. Томпсона. Ладлоу, будучи в 1855 году первокурсником колледжа, решил поставить на себе научный эксперимент по действию гашиша во время студенческого чаепития.
Я сидел за чайным столом, когда меня охватил трепет. Я передал чашку мисс М., чтобы та наполнила ее мне в первый раз, и когда она вот-вот должна была мне ее вернуть, полную до краев влагой, которая бодрит, но не опьяняет, я, сам того не желая, вычислил дугу, по которой рука ее дойдет до меня, пройдя свой путь к моему блюдцу. Стену заполонили танцующие сатиры; китайские мандарины идиотски кивали во всех углах, и я определенно почувствовал необходимость выйти из-за стола, пока я еще не выдал себя.
Есть в этом репортаже Ладлоу о конопле своего рода чудесная квинтэссенция всего, что было занятным у янков-трансценденталистов. Ладлоу создает литературный персонаж, непохожий на поэта Джона Шейда в романе Набокова “Бледный огонь” , героя, который позволяет нам видеть проблему лучше, чем он сам. Отчасти гений, отчасти безумец, Ладлоу находится где-то на полпути между капитаном Ахавой и П.-Т. Барнумом, это что-то вроде Марка Твена на гашише. Есть чудесный шарм в его вольной по духу, псевдонаучной открытости, когда он следует своим путем по шатким дюнам мира гашиша.
В какой мере гашиш проливает свет на самые глубокие тайны ума? Это вопрос, который будет догматически решаться двумя диаметрально противоположными путями. Человек, который не верит ни во что такое, что никоим образом не касалось бы органов его тела, будет инстинктивно укрываться в крепости того, что он воспринимает как стародавний здравый смысл, и восклицать оттуда: “Безумец!” Он будет отвергать всяческое стимулируемое гашишем переживание и факты, открыто выявленные в качестве истинных с окончательным и не подлежащим сомнению вердиктом ненормальности.
А есть люди другого класса, представитель которого, признавая телесные ощущения весьма важными в деле питания и укрепления человеческого организма, убежден в том, что они дают ему всего лишь видимость чего-то: не вещи как они есть по своей сути и своим законам, гармонично соотнесенные со своим источником, а лишь то, как они на него воздействуют через разные части тела. Этот человек склонен будет поверить, что только Разум с его прерогативой единственного самосознающего бытия во Вселенной, имеет право и способность обратиться внутрь к самому себе за ответом на поразительные загадки мира…
Рассуждая так, человек, хотя он и кажется мечтателем, визионером, признает возможность открытия из самого Разума (в некоторых из его сверхобычно пробужденных состояний) некой истины или набора истин, которые не проявляются в повседневном состоянии этого человека.

КОНОПЛЯ В XX ВЕКЕ

История конопли в США после Ладлоу была поначалу счастливой. Потребление конопли не клеймили позором и не популяризировали. Ситуация эта продлилась до начала 30-х годов, до тех времен, пока кампании специального инспектора США по наркотикам Харри Дж. Энслинджера не породили всеобщую истерию. Энслинджер, по-видимому, в значительной степени действовал по воле американских химических и нефтехимических концернов, заинтересованных в устранении конкуренции конопли из областей производства смазочных материалов, пищи, пластмасс и волокон.
Энслинджер и желтая пресса представили коноплю как “смертельное зелье”. Уильям Рэндолф Херст популяризировал и термин “марихуана” с явным намерением связать его с не вызывающей доверие темнокожей частью населения. Тем не менее для науки было чрезвычайно трудно дать точную формулировку, каковы же все-таки ее возражения против привычки к конопле. Система же государственного финансирования исследований фактически удостоверяла одно: “Цезарь услышит лишь то, что приятно Цезарю”.
Невзирая на все оказываемое давление, потребление конопли возрастало, так что на сегодня конопля вполне может оказаться первым наиболее распространенным сельскохозяйственным продуктом Америки. Это один из самых стойких аспектов великого парадигмального сдвига, который я называю здесь “возрождением Архаичного”. Он показывает, что врожденное стремление к восстановлению психологического равновесия, олицетворяющего партнерское общество, нелегко сдержать, если оно отыщет верный путь. Что касается конопли, то все, что делает ее враждебной ценностям современных буржуа, как раз и внушает любовь к возрождению Архаичного. Она ослабляет влияние “эго”, оказывает смягчающее действие на потребность конкурировать, заставляет усомниться в авторитетах и укрепляет понимание того, что социальные ценности имеют лишь относительное значение.
Ни одно средство не может соревноваться с коноплей в ее способности удовлетворять прирожденную жажду растворения границ, свойственного Архаичному, и тем не менее оставлять нетронутыми структуры обычного общества. Если бы все алкоголики стали потребителями марихуаны, все потребители “крэка” перешли на марихуану, а все курильщики курили бы только коноплю, то социальные последствия “проблемы наркотиков” выглядели бы совершенно иначе. Но мы, как общество, не готовы к обсуждению возможности направлять свои наклонности и с помощью разума выбирать, какие из растений взять себе в союзники. Со временем – а может быть, от отчаяния – это придет.

Rate this post

Автор публикации

не в сети 3 часа

Alex

Комментарии: 17Публикации: 185Регистрация: 09-12-2016

Добавить комментарий

Вход без регистрации :