Пища Богов – Ад ( 3 ) ( Теренс Маккена ) :

  АД

11. ДОВОЛЬСТВА ПЕНЬЮАРА: САХАР, КОФЕ, ЧАЙ И ШОКОЛАД

Давным-давно, в ситуациях истощения ресурсов и изменения климата, наши предки-протогоминиды научились испытывать естественные продукты окружающей среды на предмет пригодности в пищу. Современные приматы (вроде бабуинов) до сих пор так и поступают. К необычному или не встречавшемуся прежде источнику пищи приближаются осторожно, тщательно изучают его вид и запах, затем кладут в рот для пробы и держат во рту, не заглатывая. Спустя несколько мгновений животное принимает решение либо проглотить этот кусочек, либо выплюнуть. В течение долгих веков подобная процедура повторялась человеком несчетное число раз в ходе установления его диеты.
Очевидно, нужно было прийти к определенному балансу между исключением пищи, заведомо вредной для здоровья и снижающей репродуктивную способность индивида, и включением как можно большего количества источников питания. Логика эволюции непреклонна, и в ситуациях недостатка пищи те животные, которые способны и готовы принять больше вариантов питания, успешнее эволюционируют по сравнению с теми, которые в состоянии включить в свою диету лишь ограниченное меню. Иными словами, на то или иное животное будет оказываться давление с тем, чтобы оно расширяло круг пригодной к употреблению пищи, расширяя свои вкусы.

РАСШИРЕНИЕ НАШИХ ВКУСОВ

Расширение вкусов или приобретение вкуса – процесс, которому научаются; процесс этот имеет как психологические, так и биохимические компоненты. Процесс приобретения вкуса чрезвычайно сложен. С одной стороны, он влечет за собой преодоление инерции установившихся привычек, тех привычек, что исключают потенциально новую пищевую единицу, считая ее экзотической, незнакомой, ядовитой или как-то связанной с врагами или изгоями общества. А с другой стороны, он включает в себя адаптацию к химически непривычной пище. Этим процессом приводятся в действие такие непроизвольные системы организма, как, например, иммунная система; он также включает психологические механизмы, как, скажем, желание принять новую пищу по причинам, которые могут быть как социальными, так и связанными с ее питательностью. В случае галлюциногенных растений перемены в образе себя и в своих социальных ролях, часто следующие за установлением.приемлемости этих растений, весьма скоры и серьезны. Но не будем забывать, что галлюциногены располагаются на самом краю пищевой шкалы.
Что же сказать о неисчислимом множестве растений, которые придают пище аромат, но представляют собой незначительную питательную ценность и имеют ничтожную психоактивность? Им довелось стать теми единицами питания, которые люди использовали постоянно. Фактически они прошли путь от того, чтобы быть экзотической роскошью для немногочисленного праздного класса времен Римской империи, до того, чтобы стать коммерческими товарами, которые направляли грандиозные усилия европейцев на разведывание и колонизацию новых земель и запускали машину купечества и создания империй, пришедших на смену застою средневековья в христианской Европе, зацикленной на внутриобщественных проблемах.
“Разнообразие придает вкус жизни”, – гласит известное изречение. Но после изучения влияния растений и растительных продуктов на историю человечества правильнее будет сказать: “Вкус придает жизни разнообразие”. Времена средневековья – и их окончание – именно такой случай.
Культура владычества никогда не была столь мощно защищена, как в христианской Европе после заката Римской империи. И, кажется, можно с уверенностью сказать, что едва ли когда-либо народы пребывали в столь затяжной ситуации скудости психоактивных средств и отсутствия химических стимуляторов. Разнообразие, способствующее обучению и облегчающее скуку, слишком долго отсутствовало в Европе.
Средневековая Европа была одним из наиболее закрытых, невротических и ненавидящих женщину из всех когда-либо существовавших обществ. Это было общество, умирающее, чтобы сбежать от себя самого, общество, одержимое слишком суровой моралью и подавлением сексуальности.
Это было общество, прикованное к земле, управляемое подагриками-мясоедами, носящими одежду и подавляющими женщин. И разве есть что-либо странное в том, что красители и пряности – едва ли не причина социальных революций – стали пунктом какой-то абсолютной мании в средневековой Европе? И сила этой мании была такова, что искусство судостроения и навигации, банковской и торговой индустрии обратилось целиком на служение пристрастия к этим вещам, испытываемом большинством европейцев. Пряности (как новый вкус) давали пище, а следовательно, и жизни неведомое прежде разнообразие. Красители, новые методы крашения и экзотические ткани революционизировали моду.

ЖИЗНЬ БЕЗ ВКУСА, БЕЗ ОСТРОТЫ

Большинству людей, родившихся в обществе изобилия, чувственного удовлетворения и телевидения с высоким качеством изображения, трудно себе представить обессмысливающую тупость большинства из обществ прошлого. Вся “пышность” великих обществ прошлого была, в сущности, просто-напросто демонстрацией разнообразия – разнообразия в цвете, в тканях, в материалах и во внешнем оформлении. Подобные демонстрации разнообразия были исключительной прерогативой правителя и двора. Новизна костюмов и новые должности при дворе были в некотором роде показателем его могущества. Так было, когда возникающая буржуазия позднего Средневековья начала импортирование красителей и пряностей, шелка и предметов мануфактуры в Европу.
Я лично могу засвидетельствовать силу влияния цвета и разнообразия на человеческое воображение. Периоды изоляции в джунглях в ходе полевых работ в верховьях Амазонки научили меня пониманию того, как быстро беспорядочное многообразие цивилизованной жизни может забываться и потом вызывать по себе жажду, сходную с той, что возникает при лишении какого-то сильного наркотика. По прошествии нескольких недель, проведенных в джунглях, ум становится забит планами о том, какие посетишь рестораны, вернувшись в цивилизацию, какую послушаешь музыку, какие посмотришь фильмы. Однажды, проведя много дней в тропическом лесу под дождем, я зашел в одно селение, чтобы попросить у жителей разрешения собрать коллекцию растений в зоне Их племени. Единственным вкраплением “высокой технологии” в примитивную обстановку племени был календарь с изображениями обнаженных женщин, привезенный из Икитоса и гордо украсивший тростниковую стену прямо за местом главы селения. Когда я с ним беседовал, взгляд мой снова и снова обращался к этому календарю, не к его содержанию, а к его цветам. Красный, синеватый, абрикосовый – жуткое и навязчивое влечение к разнообразию было таким же неодолимым, как соблазн любого снадобья!
Красители и пряности более развитого технически и более рафинированного эстетически мира ислама влились в кровоток сумрачной христианской Европы с силой галлюциногенного вещества. Корица, гвоздика, мускатный орех, его сушеная шелуха и кардамон, десятки других экзотических специй, ароматических веществ и красителей появились для того, чтобы расширить вкус и гардероб закутанной в шерсть культуры пива и хлеба. Наша собственная культура в последние несколько лет была свидетельницей сходной, хотя и более поверхностной тенденции в возникновении моды “яппи” – моды на новизну и на новые экзотические рестораны: от национальных до суперсовременных, сверхновомодных.
В школе нас учили, что торговля специями покончила со средневековьем и создала основу современной торговли и коммерции, но мы не получили понимания того факта, что разложение христианской средневековой Европы явилось следствием эпидемической одержимости новым, экзотическим и приятным – короче говоря, веществами, расширяющими сознание. Такие средства, как кофе, полынь, а также опий, красители, шелка, редкие породы деревьев, драгоценности и даже люди, завозились в Европу и демонстрировались почти как добыча, захваченная у какой-то внеземной цивилизации. Это представление о пышности Востока – с его роскошью, чувственностью и неожиданными композиционными мотивами – действовало во изменение не только эстетических норм, но и канонов общественного поведения и собственного образа человека. Названия городов Шелкового пути – Самарканд, Экбатана – стали своего рода мантрами, знаменующими миры утонченности и роскоши, прежде ассоциируемые разве что с Раем. Социальные границы растворились; старые проблемы стали видеться в новом свете; возникали новые светские классы, бросая вызов моногамии пап и королей.
Короче говоря, произошло внезапное ускорение появления новизны и возникновения новых социальных форм – контрольных следов своеобразного квантового скачка – в способности европейского воображения. И снова поиск растений и вызываемого ими психического стимулирования вдохновили определенную часть человечества на экспериментирование с новыми социальными формами, новыми технологиями, а также на сверхбыстрое расширение пределов языка и воображения. Давление на развитие торговли специями буквально реформировало искусство навигации, судостроения, дипломатии, военное искусство, перестроило географию и экономическое планирование. И опять неосознанное стремление к подражанию и, таким образом, частичное восстановление утраченного симбиоза с миром растительным действовало как катализатор на экспериментирование с диетой и на неугомонный поиск новых растений и новых отношений с растениями, включая новые формы опьянения.

ПОЯВЛЕНИЕ САХАРА

Когда жажда разнообразия была утолена массивным и непрерывным ввозом специй, красителей и ароматических веществ, возникшая инфраструктура сфокусировала свое внимание на осуществлении других стремлений к разнообразию, особенно на производстве и экспорте сахара, шоколада, чая и кофе, а также очищенного алкоголя – продуктах, обладающих психоактивными свойствами. Наша теперешняя планетарная система торговли была создана в угоду присущей людям потребности в разнообразии и стимулировании: Это делалось с целенаправленной интенсивностью, не терпевшей никакого вмешательства со стороны церкви или государства. Ни нравственные сомнения, ни физические барьеры не в состоянии были встать на этом пути. Теперь мы можем показаться себе исключительно хорошо устроившимися – ныне любая “специя”, любое психоактивное вещество, как бы ни была ограничена традиционная зона его потребления, может быть идентифицировано, а затем произведено или синтезировано для скорого экспорта и продажи на нуждающемся в нем рынке где угодно на земном шаре.
Теперь стали возможными всемирные пандемии приверженности к тому или иному веществу. Импорт курения табака в Европу в XVI веке был первым и наиболее очевидным примером. За ним последовало множество других – от усиленного распространения потребления опия в Китае у британцев, через опийную моду в Англии XVIII века и до распространения привычки к дистиллированному алкоголю среди племен североамериканских индейцев.
Из множества новых товаров, проторивших себе дорогу в Европу во время крушения средневекового застоя, в особенности выделяется один как продукт, обладающий новым вкусом, как избранное вещество. Это тростниковый сахар. Сахар веками был известен как редкая медицинская субстанция. Римлянам было известно, что его можно извлекать из похожей на бамбук травы. Но тропические условия, необходимые для возделывания сахарного тростника, были гарантией того, что сахар будет редким и импортируемым товаром в Европе. Только в XIX веке по инициативе Наполеона I стали выращивать сахарную свеклу как альтернативу тростниковому сахару.
Сахарный тростник, как известно, встречается в диком виде, и это растение хорошо представлено в тропической Азии. По меньшей мере пять видов растут в Индии. Сахарный тростник (Saccharum officinarum) , несомненно, подвергся значительной гибридизации на протяжении долгой истории его одомашнивания. Персидский царь Хосров (531-578 гг. н. э.), двор которого был близ Джанди-Шапура, отправил в Индию посланников для изучения слухов об экзотических веществах.
Среди них (этих веществ) в Джанди-Шапур привезли из Индии суккар (перс. “ shakar ” или “shakkar”, санскр. “sarkara” ) , наш “сахар” , неизвестный Геродоту и Ктесию, но известный Неарху и Онесикриту как “тростниковый мед”, который будто бы изготовляется пчелами из тростника. Легенда повествует о том, что Хосров обнаружил целый склад сахара среди сокровищ, захваченных в 527 году при завоевании Дастигрида. В Индии сок тростника очищали и обращали в сахар еще около 300 г. н. э., а теперь тростник этот стали культивировать близ Джанди-Шапура, где с давних времен были известны сахарные мельницы. Тогда и еще спустя долгое время сахар использовали только для подслащивания горьких лекарств, и лишь намного позже он стал заменять мед как обычная сладость.
Сахар попал в Англию около 1319 года, а в Швеции стал популярен к 1390 году. Это была дорогая и экзотическая новинка, большей частью выступавшая в своей традиционной медицинской роли: сахар делал приемлемой крайне неприятную на вкус микстуру – смесь из лекарственных трав, внутренностей животных и прочих компонентов, типичную для средневековой фармакопеи. До открытия антибиотиков было принято посыпать им раны, прежде чем их перевязывать, так как высушивающее действие сахара, возможно, помогало лечению.
Испанцы выращивали сахарный тростник в своих владениях в Карибском бассейне и они могли претендовать на сомнительную честь ввоза рабов в Новый Свет для производства сахара.
До 1550 года весь сахар, ввозимый из Западного полушария, состоял буквально из нескольких голов, доставляемых в качестве доказательства возможности его производства, а то и просто в качестве курьеза. Плантации на западных островах Атлантики и в Новом Свете не оказывали никакого влияния на производство сахара, его распространение и цены вплоть до второй половины XVI века и обрели доминирующее влияние лишь где-то с 1650 года.

ПРИСТРАСТИЕ К САХАРУ

Не является ли натяжкой обсуждать сахар в контексте потребления человеком психоактивных веществ? Отнюдь нет. Злоупотребление сахаром – привычка, менее всего обсуждаемая в мире и наиболее распространенная. И это одна из тяжелейших привычек к искусственному удовольствию. Приверженцы сахара могут придерживаться постоянного потребления в умеренных количествах, а могут быть и такими, что наедаются “до отвала”. Примерами серьезности пристрастия к сахару служат субъекты, способные в избытке поглощать насыщенную сахаром пищу, а затем вызывать рвоту или пользоваться слабительным, чтобы позволить себе съесть сахара побольше. Представьте себе, что бы произошло, если бы подобная практика была связана с героином. Насколько более одиозным и коварным оказалось бы тогда его потребление! Как и со всякими стимуляторами, прием сахара сопровождается короткой эйфорией, за которой следует депрессия и чувство вины. Как синдром, пристрастие к сахару редко встречается в изолированном виде. Наиболее распространены пристрастия смешанного типа – к примеру, сахар и кофеин.
Есть и другие примеры разрушительного действия чисто наркотического потребления, которые сопровождают злоупотребление сахаром. Некоторые его приверженцы пользуются пищевыми таблетками для контролирования возрастающего веса, а затем – транквилизаторами для успокоения нервного раздражения, вызванного таблетками. Злоупотребление сахаром часто связано с возникновением серьезного злоупотребления алкоголем; доказана безусловная взаимосвязь между высоким потреблением сахара и высоким потреблением алкоголя без закуски. После алкоголя и табака сахар – самое вредное из потребляемых человеком веществ, вызывающих пристрастие. Его неконтролируемое потребление может привести к серьезной химической зависимости.
Описывая приверженцев сахара, Дженис Фелпс заявляет.
Люди, о которых мы пишем, это люди с синдромом пристрастия, действительно пристрастившиеся к одному из самых сильных веществ, которое можно найти везде и всюду, – к рафинированному сахару. Их пристрастие к сахару – это реальная, вредная, весьма губительная для здоровья привычка, столь же изнуряющая, как и пристрастие к любому другому веществу. Как и во всяком пристрастии, в случае необеспечения себя этим веществом, они страдают явно опознаваемыми симптомами лишения; как и во всяком пристрастии, процесс утоления их физиологического голода химическим веществом, разрушителен для тела; и как и во всяком пристрастии, может наступить момент, когда обеспечение веществом станет столь же мучительным, как и лишение его. Цикл химической зависимости укоренится и станет невыносимым.

САХАР И РАБСТВО

Ломка и дегуманизация человеческих учреждений и человеческих жизней, вызванные ныне крэк-кокаином, – ничто в сравнении с тем, что сделала европейская страсть к сахару в XVII-XVIII веках. Кто-то может сказать, что для начальных этапов производства кокаина характерно нечто вроде рабского, подневольного труда. Разница только в том, что это не то рабство, что санкционировано лживыми попами и открыто признано продажными, хотя и законными правительствами. Следует отметить еще один момент: современная торговля наркотиками, как бы она ни была отвратительна, не имеет ничего общего с похищением детей, их вывозом и уничтожением целых популяции, как это делалось в целях роста производства сахара.
Правда, корни рабства в Европе простираются далеко вглубь времен. В Золотой век Афин времен Перикла целых две трети постоянных жителей города были рабами; в Италии времен Юлия Цезаря, вероятно, половина населения была рабами. Под властью Римской империи рабство становилось все более невыносимым:
рабы не имели никаких гражданских прав, и в судебном разбирательстве их свидетельство принималось во внимание, только если оно было добыто под пыткой. Если рабовладелец умирал внезапно или при подозрительных обстоятельствах, то всех рабов его – и виновных, и не виновных – незамедлительно предавали смерти. Справедливо будет сказать, что эта опора империи на институт рабства должна бы умерить наше благоговение перед Древним Римом, которое мы, возможно, испытывали. По правде говоря, его величие было величием свинарника, маскирующегося под военный бордель.
Рабство отмерло с распадом империи, когда все социальные институты растворились в хаосе начала темных веков. Феодализм заменил рабство крепостничеством. Крепостничество было до некоторой степени лучше, рабства: крепостной мог по крайней мере иметь свой очаг, создать семью, обрабатывать землю и принимать участие в жизни общины. И самое главное, быть может, в том, что крепостного нельзя было оторвать от земли. Когда продавали землю, крепостные почти всегда переходили вместе с ней.
В 1432 году португальский принц Генрих Мореплаватель, который был скорее управляющим и предпринимателем, чем исследователем, основал первую коммерческую плантацию сахарного тростника на Мадейре. Плантации сахарного тростника были созданы в других восточноатлантических владениях Португалии более чем за 60 лет до того, как была налажена связь с Новым Светом. Свыше тысячи людей, в их числе несостоятельные должники, осужденные, необращенные евреи, были завезены из Европы на сахарные работы. Положение их было полурабское – сродни контингенту “штрафников” и работников по найму, заселявших Австралию и некоторые среднеатлантические американские колонии.
В своей книге “Семена перемен” Генри Хобхауз пишет о начале порабощения Африки. В 1443 году один из возвратившихся на родину капитанов принца Генриха привез новости о захвате на море экипажа черных арабов и мусульман.
Люди эти, которые были смешанного арабско-негритянского происхождения и исповедовали ислам, заявили, что они из гордой расы и в рабы не годятся. Они уверяли, что в глубине Африки есть много здоровых черных, детей Хама, которые становятся отличными рабами и которых они могут обратить в рабство в обмен на свою свободу. Так началась современная торговля рабами – пока еще не трансатлантическая, а предшествующая ей торговля между Африкой и Южной Европой.
Далее Хобхауз описывает рабство, связанное с производством сахара в Новом Свете.
“Сахарное” рабство – совсем иного рода. Это было первое со времен римских латифундий широкомасштабное использование рабов для выращивания урожая на продажу (не на пропитание). И также впервые в истории на роль рабов была выбрана одна единственная раса. Испания и Португалия сами отказались от порабощения населения в Ост-Индии, от того, чтобы рабы-китайцы, японцы или европейцы работали в обеих Америках.
Торговля рабами сама по себе была своего рода пагубным пристрастием. Первоначальный ввоз африканских рабов для подневольного труда в Новом Свете преследовал лишь одну цель – поддержание сельскохозяйственной экономики, основанной на сахаре. Мода на сахар была настолько живучей, что тысячелетняя обработка людей христианской этикой не привела ни к чему. Это был взрыв человеческой жестокости и зверства невероятных масштабов, которые поощрялись изысканным обществом.
Пусть для нас будет совершенно ясно, что сахар абсолютно не нужен для питания человека; до появления промышленного тростникового и свекольного сахара человечество вполне обходилось без рафинированного сахара, являющегося почти чистой сахарозой. Сахар не дает ничего такого, чего нельзя было бы получить из какого-то другого, легкодоступного источника. Это всего лишь легкий стимулятор, и ничего больше. И ради него европейская культура владычества была готова своим сговором с работорговцами изменить идеалам Просвещения. В 1800 году фактически каждая тонна сахара, ввозимого в Англию, производилась трудом рабов. Способность культуры, где правит “эго”, замалчивать такую правду, просто поразительна.
Если кому-то и покажется, что на пристрастие к сахару излито слишком уж много гнева, то это только от того, что пристрастие к нему во многом представляется своего рода смесью всех ошибочных позиций, которые присущи нашему мнению в отношении наркотических средств.

САХАР И СТИЛЬ ВЛАДЫЧЕСТВА

По мере удаления от первоначального рая партнерства, по мере ухода в прошлое связи с растительной и женственной матрицей планетарной жизни все резче проявляется элемент нервозности в культуре, все сильнее ощущается власть “эго”, растет число присущих стилю владычества теорий общественной организации. Рабство, почти неизвестное в период средневековья, когда понятие частной собственности закрепляло право владения за привилегированным меньшинством, возвратилось в полной мере, чтобы восполнить потребность в живой силе в деле трудоемкого производства колониального сахара. Представления Томаса Гоббса о человеческом обществе как о неизбежном подавлении слабых сильными и идея Джереми Бентама об экономике как об основе всех социальных ценностей являются тревожным сигналом того, что ценности, основанные на бережном отношении к земле и взаимодействии с ней в естественной гармонии нашей жизни, были забыты ради ненасытной самозацикленности фаустовской науки. Душа планеты, которую христианский монотеизм свел к размерам человеческого существа, вообще уничтожена наследниками картезианского рационализма.
Тем самым организуется платформа для эволюции человеческого образа, который и вовсе обездушен, брошен на произвол судьбы в мертвой Вселенной, лишенной смысла и нравственного компаса. Органическая природа воспринимается как какая-то сплошная война, смысл становится “контекстным”, а Космос бессмысленным. Этот процесс углубляющегося психоза культуры (одержимости “эго”, деньгами и наркотическим сахарно-алкогольным комплексом) достигает своей кульминации к середине XX века с пугающим утверждением Сартра, что “природа нема”.
Это не природа нема, а современный человек глух – он оглох, потому что не желает слышать голос заботы, гармонии и сотрудничества, то есть голос природы. В своем состоянии отрицания мы вынуждены объявить природу немой – как же иначе избежать необходимости взглянуть в глаза тем страшным преступлениям, которые мы веками совершали против природы и друг против друга? Нацисты заявляли, что евреи не люди и что, таким образом, их массовое истребление не имеет никакого значения. Некоторые промышленники и политики используют сходный обездушивающий аргумент во извинение разрушения планеты, материнской матрицы, необходимой для всей жизни.
Лишь окончательное пристрастие к “эго” и к стилям грубого владычествования могло привести к такой умственной атмосфере масс, в которой подобные заявления могут казаться правдоподобными, я уж не говорю – верными. Сахар имеет прямое отношение к таким вопросам, так как он и кофеиновые наркотики, которые с ним распространяются, укрепляют и поддерживают бездумное устремление индустриальной цивилизации к эффективности. При этом утрачиваются те истинно человеческие качества, которые были присущи Архаичному.

НАРКОТИКИ ИЗЫСКА

В начальных строках своего великолепного стихотворения “Воскресное утро” Уоллес Стивене передает образ лучезарной трансцендентности, а равно и знакомого и обычного достоинства Сезанна.
Довольство пеньюара, и поздний
Кофе и апельсины в золотистом от солнца кресле,
И зеленое приволье какаду
Смешалися на пледе, чтобы рассеять
Святую тишь старинной жертвы.

Строки Стивенса вызывают атмосферу светской пресыщенности, окружающей кофеиновое питье. “Солнечное утро” напоминает нам, что наше стереотипное представление о том, что такое наркотики, меняется, когда нам предлагают рассмотреть такие утонченные аксессуары буржуазного вкуса, как чай, кофе и какао, как относящиеся к той же категории, что героин и кокаин. Тем не менее все это – наркотики; наше неосознанное стремление вновь отыскать путь к сенсорным характеристикам предыстории заставило нас создать неисчислимые варианты возможностей отдавать дань психоактивности, опирающейся на растительное основание. Легкие стимуляторы с безвредным и управляемым действием входили в пищу приматов задолго до возникновения гоминидов. Кофеин – это алкалоид, который лежит в основе многого из того, что связано у человека с растительными стимуляторами. Кофеин – мощный стимулятор в дозе, намного ниже токсичной. Он встречается в чае и кофе и во многих других растениях, таких, как Ilex paraguayensis – источник парагвайского чая-мате или Paullinia yoco – подавляющая аппетит амазонская лиана, имеющая свой локальный, но древний и высокоритуальный стиль потребления.
Кофеин сам по себе горький, и открытие, чтобы его можно сделать более приятным на вкус путем добавления меда или сахара, создало основу для широко распространенного и мало отмечаемого си-нергического эффекта, который существует между сахаром и разными кофеиновыми напитками. Тенденция сахара вызывать пристрастие усиливается, если его используют для улучшения вкусовых качеств стимулирующего алкалоида, такого, например, как кофеин.
Сахар отнесен нами к числу пищевых продуктов. Это подразумевает, что он не может действовать как наркотик, вызывающий сильное пристрастие, и тем не менее доказательства вокруг нас. Многие злоупотребляющие сахаром люди пребывают в обусловленной пристрастием к сахару атмосфере, отличающейся в первую очередь колебаниями настроения.

КОФЕ И ЧАЙ: НОВАЯ АЛЬТЕРНАТИВА АЛКОГОЛЮ

Из чисто практических целей, мы можем сказать, что чай, кофе и какао были завезены в Англию одновременно в 1650 году. Впервые за всю свою историю христианская Европа нашла альтернативу алкоголю. Все три завезенных продукта – стимуляторы, все завариваются горячей кипяченой водой, что освобождало от серьезной тогда проблемы болезней, передающихся через воду; и все три требуют обильного количества сахара. Мода на сахар способствовала потреблению кофе, чая и шоколада, которые в свою очередь способствовали потреблению сахара. И популярность новых стимуляторов возрастала в тех же колониях, которые оказались весьма прибыльными благодаря производству в них сахара. Чай, кофе и какао предлагали возможность смены возделываемых в колониях культур, а следовательно, и большую экономическую стабильность как для колоний, так и для метрополии.
К 1820 году в Европу ежегодно импортировались тысячи тонн чая (плюс еще примерно 30 миллионов фунтов, потребляемых одним только Соединенным Королевством). Чай для европейского рынка с середины XVIII до начала XIX века поставлялся из китайского приморского города Кантона. Закупщикам чая не позволялось проникать вглубь страны, они не были посвящены ни в какие детали разведения и выращивания этого растения. Как пишет Хобхауз, “весь исторический юмор в отношении Европы состоит в том, что почти два века товар импортировался с расстояния в полмира и что выросла огромная индустрия, включающая в себя 5% всего крупного отечественного производства, но тем не менее никто ничего не знал о том, как выращивать, готовить или смешивать чай”.
Неведение это не было барьером для коммерческой эксплуатации чая; а вот захват турками Константинополя в 1453 году таким барьером был. Когда торговые пути через Восточное Средиземноморье оказались в руках турок, искусство навигации и судостроения начало подвергаться значительному давлению, с тем чтобы облегчить путь через океан на Восток через мыс Доброй Надежды. Путь этот был открыт в 1498 году Васко да Гамой.
Когда датские и португальские мореплаватели достигли наконец Молукки в Восточной Индонезии, называвшейся тогда Островами Пряностей, пряности стали в Европе намного дешевле, а между всеми партиями завязалась борьба за создание монополий. Наиболее приспособленным для сохранения монополии видом организации была торговая компания – группа торговцев, сплотившихся ради уменьшения риска капиталовложений и конкуренции. Крупные, хорошо вооруженные суда различных ост-индских компаний положили конец эпохе торговцев-капитанов, обслуживающих собственное предприятие. Британская Ост-индская Компания, которой суждено было стать самой значительной из торговых компаний, была основана в 1600 году.
С этого момента и до 1834 года, когда свободные трейд-либералы открыли чайную торговлю для всех заинтересованных партий, компания контролировала чайную торговлю с огромными для нее преимуществами.
Британская Ост-индская Компания, как полагают, набавляла по крайней мере треть цены на чай, получая таким образом 100 фунтов стерлингов на каждой тонне из тех 375 тысяч тонн, которые она импортировала за восемнадцатое столетие. За этой внушительной цифрой скрывается повышение дохода Ост-индской Компании с 17 миллионов долларов в начале века до годового эквивалента в 800 миллионов долларов в 1800 году. Ост-индская Компания была мощной корпорацией, ненавидимой и контрабандистами, и потребителями в равной степени, символом продажной и самодовольной монополии.

ЧАЙ ЗАВАРИЛ РЕВОЛЮЦИЮ

В конце XVIII века чайная торговля переживала кризис, и правительство лорда Норта приняло серию плохо обдуманных решений, которые привели не только к развалу чайной торговли, но и к потере Англией ее колоний в Северной Америке. Стратегия Норта заключалась в продаже чая по сниженным ценам в колониях, сокращении таким образом избытков и вытеснении из бизнеса контрабандных конкурентов. Он также попытался обложить небольшим и, как он полагал, незначительным налогом чай, идущий в колонии, просто чтобы заставить непокорных колонистов покориться власти империи. Общеизвестно, что этот налог оказался последней, переполнившей чашу терпения каплей в политическом подстрекательстве американских колоний. 16 декабря 1773 года разъяренные колониальные радикалы в Бостоне повернули чайные суда Его Величества назад, уничтожив их груз. Той ночью был, так сказать, заварен чай революции. А были и другие “чаепития” – в Нью-Йорке, Чарлстоне, Саванне и Филадельфии. Дело могло бы и затихнуть через несколько недель, если бы закрытие британцами в ответ порта Бостона не сделало неизбежной Декларацию независимости.
К началу XIX века чайная торговля проявляет явные признаки нестабильности. На Европейском континенте наполеоновские войны опустошили казну. Ответом было печатание бумажных денег, не обеспеченных золотом, и эта практика в конечном счете привела к серьезной инфляции: розничные цены росли, стоимость продуктов росла гораздо медленнее, что вело к упадку экономики. Панацеей от этого экономического тупика был опий.

ЭКСПЛУАТАЦИОННЫЕ ЦИКЛЫ

Торговля опием была не чем иным, как британским терроризмом, направленным против населения Китая, до тех пор пока ограничения, установленные китайским правительством на ввоз опия, не покончили с этим. В упомянутых событиях как бы заложена схема, повторившаяся и в нашем веке. Как агенты по сбыту чая обратились к опию, когда их чайный рынок испытывал депрессию, так и западные разведслужбы, такие, как ЦРУ и французская секретная служба, обратили в восьмидесятых годах свое внимание на импорт кокаина после утраты почти полной монополии на героин торгующими этим наркотиком муллами Иранской революции. Историю этакой коммерческой синергии наркотиков, когда один наркотик цинично поощряется и используется, чтобы поддержать введение других на протяжении последних 500 лет, рассматривать не очень приятно. Быть может, именно поэтому за подобное занятие берутся довольно редко.
Эти циклы начались с сахара. Как уже говорилось, сахар, производство которого напрямую зависело от торговли рабами, еще более утвердился за XVI век. Начало использования в XVIII веке чая, кофе и шоколада лишь еще больше подняло моду на сахар. Благодаря потреблению сахара в кофеиновых напитках и с очищенным алкоголем, этот продукт стал играть важную косвенную роль, способствуя подавлению низших классов и женщин всех классов культурой владычества. Наркотическое рабство – метафора достаточно забытая, но в случае с сахаром она сделалась до ужаса реальной.
Когда чайный рынок потерпел крах, распределительная система, учрежденная и используемая Британский Ост-индской Компанией, обратилась к производству и продаже опия и эксплуатации китайского населения, которое, по сути дела, не имело отношения к этой колониальной системе. Изобретение морфия (1803 г.), а затем героина (1873 г.) подводит нас к началу XX века. Встревоженные социальные реформаторы, пытавшиеся легализовать потребление наркотиков, преуспели лишь в том, что загнали их в подполье. Там оно остается и поныне, но контролируется сегодня уже не корпорациями мастеров грабежа, действующими с молчаливого согласия общественности, а международными преступными организациями, зачастую выглядящими как разведывательные службы Это, как заметил Уильям Берроуз, “картина весьма непривлекательная”. С начала эпохи исследования психоактивных веществ, снадобья и растительные продукты становились все более важными факторами в уравнениях международной дипломатии. Далеким тропикам и их коренным жителям в этом мире уже не приходилось томиться от скуки, оставаясь недоступными для хищного ока белого человека: они стали сферой производства с завербованной рабочей силой – откуда ждут поставки сырья – и потенциальным рынком для готовой продукции. Подобно менадам, обезумевшим в вихре дионисийского неистовства, отравленная сахаром экономика Европы, экономика стиля владычества, жаждала пожрать своих собственных детей.

КОФЕ

Персидский ученый XI века Авиценна, в 1037 году скончавшийся от чрезмерной дозы опия (это был первый отмеченный в истории смертный случай), одним из первых писал о кофе, хотя кофе и употреблялся до этого в Эфиопии и Аравии – странах, где кофейное дерево встречается в диком виде. На Аравийском полуострове давно было известно, что кофе – это растение с замечательными свойствами. Есть даже апокрифическая история о том, как больного Пророка посетил Архангел Гавриил (Габриэль) и предложил ему кофе в качестве целебного средства. Великий датский натуралист Линней, начавший современную научную таксономию, из-за ассоциирования кофе с арабами, назвал это растение Coffea arabica.
Когда кофе впервые завезли в Европу, его использовали и как пищевой продукт, и как лечебное средство; богатые маслом зерна растирали в порошок и смешивали с жиром. Позднее молотый кофе подмешивали в вино и варили, чтобы получить то, что должно было стать стимулирующим и крепким освежающим напитком. Кофе в чистом виде как напиток не варили в Европе примерно до 1100 года, и только в XIII веке в Сирии возникла современная практика поджаривания зерен.
Хотя кофе – растение Старого Света – и потреблялся в некоторых кругах еще задолго до чая, тем не менее именно чай подготовил почву для популярности кофе. Стимулирующее свойство сделало кофеин и теобромин – близкий родич кофеина в чае – идеальными наркотиками для промышленной революции: они обеспечивали подъем энергии, давая людям возможность продолжать утомительную монотонную работу, требующую сосредоточенности. Перерыв на чай и кофе – единственный наркотический ритуал, который никогда не подвергался преследованию теми, кто извлекает прибыль из состояния современной индустрии. Тем не менее твердо установлено, что кофе вызывает пристрастие, язву желудка, может ухудшать состояние сердца, вызывать раздражительность и бессонницу, а в чрезмерных дозах даже тремор и судороги.

ПРОТИВ КОФЕ

Были и хулители кофе, но они всегда оставались в меньшинстве. Многие обвиняли его в смерти французского министра Кольбера, умершего от рака желудка. Гете грешил на привычный для него кофе с молоком как на причину своей хронической меланхолии и приступы тревоги. Кофе также упрекали в том, что он вызывает, по словам Левина, “состояние крайнего мозгового возбуждения, которое начинает проявляться в заметной словоохотливости, иногда сопровождаемой ускоренной ассоциацией идей. В кафе порой можно наблюдать политиканов, льющих черный кофе чашку за чашкой и воодушевляющихся от этого злоупотребления на “глубокую мудрость” по поводу всех событий на земле”.
В склонности к крайнему буйству после питья кофе явно кроется причина некоторых указов против этого продукта, вышедших в Европе в 1511 году. Принц Вальдека был инициатором первого варианта программы доносов о наркотиках, когда предложил вознаграждение в 10 талеров всякому, кто будет сообщать властям о лицах, пьющих кофе. Вознаграждали даже слуг, если те сообщали о своих хозяевах, расхваливавших им кофе. Однако в 1777 году власти континентальной Европы признали пригодность кофе к употреблению “столпами общества владычества” – духовенством и аристократией. Наказанием за питье кофе членами менее привилегированных классов было, как правило, публичное избиение тростью с последующим штрафом.
И конечно же, многие когда-то подозревали кофе в том, что он вызывает импотенцию.
Нередко утверждалось, что питье кофе снижает половую возбудимость и вызывает бесплодие. Хотя это просто басни, в прежние времена в это верили. Олеарий заявляет в рассказе о своих путешествиях, что персы пьют “горячую, черную воду Chawae ”, свойство которой “стерилизовать мужчин и истреблять плотские желания”. Один султан так увлекся кофе, что стал уставать от жены. Последняя увидела однажды, как кастрируют жеребца и заявила, что лучше было бы дать этому животному кофе, тогда оно было бы в том же состоянии, что и ее муж. Дворцовая принцесса Елизаветы Шарлотта Орлеанская, мать распутного регента Филиппа II, писала сестре: “Кофе не так нужен священникам-протестантам, как церковнослужителям католикам, которым не дозволено жениться, и они вынуждены оставаться целомудренными… Удивляюсь, что так много людей любят кофе, хотя он горек и у него дурной вкус. По-моему, вкус его в точности таков, как нечистое дыхание”.
Врач– исследователь Раувольф из Аугсбурга, впоследствии открывший первый транквилизатор -растительный экстракт “раувольфию”, нашел, что кофе давно укоренился и широко продавался в Малой Азии и Персии, когда он посетил эту область в середине 1570-х годов. Сообщения, подобные сообщениям Раувольфа, вскоре сделали кофе своего рода “пунктиком”. Кофе завезли в Париж в 1643 году, а через 30 лет в городе было уже свыше 250 кофеен. В годы, непосредственно предшествующие Французской революции, действовало уже почти 2000 кофейных заведений. Если неуемная болтовня – мать революции, то кофе и кофейни – ее повивальная бабка.

ШОКОЛАД

Ввоз шоколада в Европу – это почти что самый хвост моды на кофеиновую стимуляцию, начавшуюся во время промышленной революции. Шоколад, производимый из молотых бобов растущего на Амазонке дерева Theobroma cacao , содержит/лишь малые количества кофеина, но богат родственным кофеину теобромином. Вещества, родственные и тому, и другому, встречаются эндогенно в нормальном метаболизме человека. Подобно кофеину, теобромин – стимулятор, и потенциал пристрастия у шоколада весьма значителен.
Деревья какао были завезены в центральную Мексику из тропиков Южной Америки за много веков до прихода испанских конкистадоров. Там они играли важную сакраментальную роль в качестве таинства в религии индейцев майя и ацтеков. Майя пользовались также зернами какао в качестве эквивалента денег. Говорят, вождь ацтеков Монтесума был серьезно привержен к молотому какао: он пил свой шоколад неподслащенным в настое холодной воды. Смесью молотого шоколада и содержащих псилоцибин грибов обслуживали гостей на коронационных торжествах Монтесумы II в 1502 году.
Кортеса о существовании какао уведомила его возлюбленная, урожденная американка донья Марина, которую ему передали как одну из девятнадцати молодых женщин, предложенных Монтесумой в дань. Убежденный доньей Мариной, что какао – сильный афродизиак, Кортес жаждал начать культивирование этого растения. Он писал императору Карлу V: “На землях одного хозяйства было выезжено 2000 деревьев; плоды их подобны миндалю и продаются измельченными в порошок”.
Вскоре после этого шоколад был завезен в Испанию, где скоро стал крайне популярен. Тем не менее распространение шоколада было медленным, быть может, оттого, что в овладении вниманием стран Европы соперничало сразу несколько стимуляторов. В Италии и странах Бенилюкса шоколад не появлялся до 1606 года, во Франции и Англии он появился только в начале второй половины семнадцатого столетия. Исключая краткий период царствования Фредерика II, когда шоколадный напиток стал излюбленным средством для профессионалов-отравителей, добавлявших в шоколад яд, популярность его устойчиво возрастала вместе с ростом объема производства.
Невероятно, но за относительно короткий период (два века) четыре стимулятор? – сахар, чай, кофе и шоколад – смогли из товаров местного Пользования превратиться в предмет торговли крупнейших торговых империй, охраняемых военными силами, наиболее значительными из когда-либо известных до того времени и поддерживаемых заново введенной практикой рабского подневольного труда. Таково действие “чашечки, что бодрит, но не опьяняет”.

12. ДЫМ ВАМ В ГЛАЗА: ОПИЙ И ТАБАК

Не многие растения могут заявить права на такие сложные и тесно переплетенные с людьми отношения, какие имеют опийный мак и табак. Оба растения играют главную роль в поведении, связанном с чрезвычайно высоким уровнем пристрастия, что сокращает жизнь и обременяет общество медицинскими и финансовыми заботами. Тем не менее общая позиция в отношении этих растений едва ли может быть иной. Опий нелегален в большей части нашего мира. Зоны, где произрастает мак, являющийся источником сырого опия, строго контролируются космическими спутниками с фотообзором, и ежегодно планы развития производства опия в мире тщательно изучаются правительствами, чтобы рассчитать, какую долю бюджета выделить на лечение пристрастия, на внешние усилия по искоренению и внутренние – по запрещению продуктов очищенного опия, таких, как морфий и героин.
Табак же, напротив, наверное, наиболее широко потребляемый на земном шаре растительный наркотик. Ни один народ не признал курение табака незаконным, и действительно, любая страна, которая попыталась бы сделать это, оказалась бы в конфликте с одним из самых могучих из когда-либо существовавших международных наркотических концернов. Однако бесспорный факт, что курение табака является причиной преждевременной смерти миллионов людей: рак легких, эмфизема и болезни сердца тесно связаны с курением. Табак к тому же вызывает пристрастие не меньше, чем героин, почитающийся самым сильным наркотиком. Когда об этом факте заявил ведущий хирург США Эверетт Куп, на него обрушилась целая буря насмешек и издевательств, поднятая ведущими американскими табачными компаниями и бессчетным числом их приверженцев-потребителей.

ПАРАДОКС ОТНОШЕНИЙ

Что же мы узнаем из сравнения этих двух растений? У обоих давняя история потребления, оба способствуют пристрастию и крайне разрушительны, и тем не менее, одно тесно вплетено в стиль нашей жизни и выдается нам за весьма мужественное, утонченное, приятное, тогда как другое находится вне закона, сурово преследуется, считается самоубийственным и воспринимается с бездумным ужасом, с каким прежние поколения взирали на большевиков, суфражисток и оральный секс.
Эта ситуация – еще один пример лицемерия культуры владычества, того, как она отбирает и выдвигает те истины и реальности, которые находит удобными. Но фактом является то, что хотя героин в сильной мере способствует пристрастию, а один из предпочтительных путей его введения – внутривенная инъекция – несет в себе возможность распространения серьезных заболеваний, тем не менее он не более опасен, чем его легальный и усиленно предлагаемый конкурент табак. “Целые тома научных исследований… приводят к заключению, что потребление героина никаких органических заболеваний не вызывает. Это физически неопасное, хотя и сильно способствующее пристрастию вещество”.
Разница в восприятии обществом этих двух основанных на растениях наркотиков, охвативших ныне пандемией всю планету, никак не может способствовать разумной оценке степени их вредности в социальном отношении. При правильном подходе отношение к этим двум растениям было бы сходным. Однако мы вынуждены указать на некоторые моменты, не связанные с общим для табака и героина свойством вызывать пристрастие, чтобы понять, почему общество владычества предпочло “задавить” один и возвысить другой.

ЕВРОПУ ЗНАКОМЯТ С КУРЕНИЕМ

Табак – природное для Нового Света растение, таков же и обычай курения растительных материалов для достижения наркотических эффектов от них. Курение, возможно, было известно в Старом Свете в период неолита. Здесь мнения ученых разделяются. Однако нет никаких доказательств того, что курение табака было практикой, известной какой-либо из исторических цивилизаций Старого Света до завезения ее Колумбом после своего второго путешествия в обе Америки. Спустя менее ста лет на могилах шаманов в Лапландии уже оставляли лежать пачечки табака! Это дает некоторое представление о том, как быстро табак смог распространиться как курево даже в обществе, которое было вовсе не знакомо с ним раньше. К началу XIX века потребление табака в Европе считалось прерогативой мужчин. О преуспевании мужчин судили по количеству и качеству выкуриваемых ими сигар. Табак был причислен к длинному перечню мужских привилегий стиля владычества, который включал в себя почти все виды алкоголя (дамам коньяк, пожалуйста), финансовый контроль, доступ к проституткам и контроль над властью политической (вспомните те самые “прокуренные дымом помещения”).
Даже в нынешней атмосфере достаточно ясного представления о наркотиках не видят никакого противоречия между страстными призывами к запрещению потребления наркотиков спортсменами-профессионалами и фигурой жующего табак главного нападающего команды, вышагивающего к эмблеме державы, глаза которого застыли в наркотической напряженности. Будет ли исключение наркотиков из спортивных состязаний означать исчезновение этой нелепой фигуры тупого чучела с хорошо подающей лапой? Я как-то в этом не уверен.
Пока табак пробивал себе путь к теперешним высотам, опий также пользовался популярностью, хотя и ничтожной в сравнении с табаком. Ладанум – настойка опия в алкоголе – использовался как средство от колик у детей, как “женское тонизирующее”, как средство от дизентерии и, самое знаменательное, как возбудитель творческого воображения у писателей, путешественников и других представителей богемы. Морфий, который надлежит вводить путем инъекций, был первым синтезированным алкалоидом. Это событие, произошедшее в 1805 году, бросило тень на тихий мирок энтузиастов ладанума – ибо сколько бы творческого вдохновения ни получали Колридж и Де Квинси от своего воображаемого рабства “опиомании”, их зависимость от опия, хотя и была серьезной, но если ее сопоставить с зависимостью от кокаина и от новых синтетических аналогов героина, то она покажется просто незначительной.

ДАВНЯЯ ПРЕЛЕСТЬ ОПИЯ

Маковые зерна – вкусная и непсихоактивная пища, как это могут подтвердить все любители булочек с маком. Но если недозревшую семенную коробочку надрезать лезвием или просто поскрести ногтем, то вскоре выступит молочко, вроде латекса, которое, загустевая, превращается в темно-коричневое вещество. Этот материал – сырой опий. Подобно псилоцибиновому грибу, произрастающему на помете крупного рогатого скота, спорынье, произрастающей на ржи и других злаках, опийный мак – главное психоактивное растение – развивался в непосредственной близости к источнику пищи человека. В случае опийного мака (Papaver somniferum ) психоактивность и питательная ценность одного и того же растения представляют собой две стороны одной медали.
Опий – в той или иной форме – был у врачей на вооружении по меньшей мере с 1600 года до н. э. Одно из египетских медицинских руководств того времени предписывало его как успокоительное для детей – точно, как это делали викторианские няньки, давая детям ароматический напиток Годфри с добавкой опия, чтобы успокоить их. Опий – эту черную липкую смолу – в течение большей части его истории не курили, а растворяли в вине и пили или же скатывали в шарик и заглатывали. Опий как средство от боли, для эйфории и, по широко распространенным слухам, афродизиак, был известен в Евразии уже несколько тысячелетий назад.
В период упадка минойской цивилизации, насчитывающей многие тысячелетия, и ее религии Архаичного культа Великой Матери первоначальный источник связи растительной природы с Богиней был в конце концов замещен опийным опьянением. Ранние минойские тексты свидетельствуют о том, что мак широко культивировался и на Крите, и на Пилосе в позднеминойскую эпоху; согласно этим текстам, маковые головки использовались в виде идеограммы на платежных ярлыках. Указываемые количества урожая мака настолько велики, что какое-то время полагали, будто числа эти относятся к зерну, а не к маку. Это легко понять, поскольку Деметра была богиней и того и другого
 Деметра с ячменем, опием и змеями. С любезного разрешения Библиотеки Фитца Хью Ладлоу.
Насколько знание о маке переносилось в греческие мистерии Деметры на материке, фактически еще только предстоит выяснить, особенно из тех соображений, что существует определенная иконографическая путаница между цветком мака и граната – растения, также связываемого с мистериями. Кереньи цитирует Теокрита
Для греков Деметра была еще маковой богиней,
Держащей в руках своих снопы и мак.
Илл. 20. Богиня с головками мака. колосьями и ульем. Из книги Эрика Ноймана “Великая Мать”
На известной иллюстрации из книги Эриха Ноймана “Великая Мать” изображена Богиня рядом с ульем, держащая маковые коробочки и колосья в левой руке, а правой опирающаяся на одну из неукрашенных колонн, которые занимали центральное место в минойской религии земли (илл. 20). Редко бывало, чтобы столько элементов Архаичной технологии экстаза так очевидно собирались вместе. Это изображение – почти чистая аллегория трансформации минойской шаманской духовности в ее поздней фазе. Ее грибные корни символизирует неиконическая колонна; они – пробный камень Богини, обращенной к обещаниям мака и эрготизированного зерна. Пчелиный улей вводит тему меда, архетипический образ экстаза, женской сексуальности и защиты, сменяющихся ботанических тождеств и священных таинств.
Маковый и латексный опий были известны древним египтянам и проявляются в их погребальном искусстве, а также в самых ранних медицинских папирусах. Разные виды мака были известны персам; в Древней Греции и других местах мак был известен как “устранитель скорби”.
Теофраст знал его как средство, вызывающее сон, в 300 году до н. э., и его наблюдения повторил Плиний в I веке н. э., присовокупив мысли об опийном отравлении. Греки посвящали мак богине ночи Нике, Морфею – сыну Гипноса и богу снов, и Танатосу – богу смерти. Они свели воедино все его свойства в божествах, которым он предлагался в виде подношения. Опий распространился по исламскому миру после VII века. Он, несомненно, использовался для лечения дизентерии, а также для того, чтобы облегчить душевные муки.
Хотя свойство опия вызывать пристрастие было упомянуто Гераклидом Тарентским в III веке до н. э., это было нечто такое, чего даже врачи не могли понять еще почти 2000 лет. Нам, выросшим с представлением о пристрастии как о болезни, возможно, трудно поверить, что химическая зависимость от опиатов не была ни отмечена, ни описана медицинскими авторитетами до начала XVII века. В 1613 году Сэмюел Пюрчес заметил об опии, что “однажды потребив его, придется продолжать это под страхом смертным, хотя некоторые находят выход, прибегая вместо него к вину”. “Понимание, что опии вызывает пристрастие, редко можно обнаружить в тот период”, – комментирует Алетея Хейтер.
Для древнего же мира опий был средством, приносящим сон и облегчение боли. В последние дни Римской империи опий прописывали, быть может, и чрезмерно. Потом потребление опия почти прекратилось в Европе на много веков; старые травники саксонской Англии упоминают сок, который гонят из мака как средство от головной боли и бессонницы, но опий, несомненно, играл довольно незначительную роль во врачевательном оснащении средневековой Европы. 1981) не содержит ни знаков, ни особых отметок для опия. хотя содержит такие пометки для сотен других веществ и материалов “Алхимический лексикон” Мартина Руланда, вышедший в 1612 году, упоминает лишь слово “озорор” (osoror) в качестве синонима опия, да и то без разъяснений.

ОПИЙ АЛХИМИЧЕСКИЙ

Лишь у Парацельса, знаменитого отца химиотерапии, мы можем проследить оживление интереса к опию. Великий швейцарский алхимик XVI века, реформатор медицины и знахарь, защищал опий и использовал его в широких масштабах. И здесь снова, как и в случае с очищенным алкоголем, мы встречаемся с алхимиком, занятым поиском духа, запертого, как это представлялось, в материи, открывшим средство высвободить силу, заключенную в простом растении. И так же, как и Луллий до него, Парацельс предполагал, что открыл универсальную панацею: “Я владею тайным средством, которое называю “ладанум” и которое превосходит все прочие героические средства”.
Вскоре после того, как Парацельс стал провозглашать достоинства опия, врачи, принадлежащие к его школе, начали приготовление лекарственных панацей, чьей исключительной действующей основой было содержащееся в них обильное количество опия. Один из этих последователей-энтузиастов, алхимик ван Хельмонт , стал широко известен как “доктор Опий”, первый “трупак”, или наркотический доктор.

ТАБАК НА НОВОЙ СЦЕНЕ

Пока “ятрохимики” Парацельсова “вероисповедания” способствовали употреблению опия в Европе, экзотический пришелец потихоньку прокладывал себе путь на европейскую сцену. Табак был первой и самой непосредственной расплатой за открытие Нового Света– Второго ноября 1492 года, менее чем через месяц после своего первого прибытия в Новый Свет, Колумб высадился на северном побережье Кубы. Адмирал Океанский послал двух нагруженных дарами членов своего экипажа вглубь острова, где, как он считал, должен был находиться глава множества прибрежных селений, которые он видел. У адмирала, несомненно, все еще была какая-то надежда на то, что люди его вернутся с известием о золоте, драгоценных камнях, ценных породах дерева и пряностях – богатствах Индии. Вместо этого разведчики вернулись с сообщением о мужчинах и женщинах, у которых в ноздри были вставлены подожженные свернутые листья. Эти зажженные свертки называли “тобакос”, и они состояли из сухих трав, завернутых в большой сухой лист. Их зажигали с одного конца, а люди втягивали в себя дым с другого – “пили” его, то есть вдыхали нечто совершенно неизвестное в Европе.
Де лас Казас, епископ Чиапский, опубликовавший отчет Колумба, в котором приводится это описание, добавил свое замечание.
Я знаю испанцев, подражающих этому обычаю, и, когда я сделал им выговор за это дикое занятие, они ответили, что они не в силах отказаться от этой привычки. Хотя мореплавателей чрезвычайно удивил этот странный дикарский обычай, они, поэкспериментировав с ним сами, скоро получили такое удовольствие, что начали подражать ему.
Через четыре года после первого путешествия отшельник Романо Пане, которого Колумб оставил на Гаити по завершении второй поездки в Новый Свет, описал в своем журнале местную привычку вдыхать табачный дым с помощью приспособления из птичьей кости, вставляемого в нос и поддерживаемого над табаком, насыпанном на слой углей. Последствия этого простого этнографического наблюдения еще предстояло учесть. Оно привнесло в Европу крайне эффективный метод введения в тело человека наркотических средств, в том числе и многих потенциально опасных. Оно сделало возможным всемирную эпидемию курения табака. Это был быстро действующий и легко доступный для злоупотребления способ потребления и опия, и гашиша. И это был отдаленный предок курильщиков крэк-кокаина и Пи-Си-Пи { РСР, фенилцикледин. – Прим. ред. }. Он же, следует сказать, позволяет испытать самый глубокий экстаз, вызванный индольными галлюциногенами, – редко встречающуюся, но ни с чем не сравнимую практику курения ДМТ (диметилтриптамина).

ТАБАК ШАМАНСКИЙ

Ко времени контакта с Европой курение табака было широко распространено в Северной Америке. Хотя привычка потребления галлюциногенных, содержащих ДМТ нюхательных смесей также преобладала в Карибском культурном ареале, пока что не имеется никаких подтвержденных сообщений о каких-то иных курительных материалах, кроме табака.
Высокая культура индейцев майя, процветавшая в Мезоамерике до середины 800-х годов, имела давние и сложные отношения с табаком и привычку его курения. Табак классических майя был табаком Nicotiana rustica , который все еще находится в употреблении среди коренных популяций Южной Америки и по сей день. Этот вид гораздо сильнее, химически потенциально галлюциногенен в отличие от коммерческих сортов доступного сегодня Nicotiana tabacum . Разница между этим табаком и сигаретным весьма велика. Дикий табак сушили и сворачивали в сигары, которые затем курили. То, подобное трансу состояние, которое следовало в результате курения, отчасти из-за синергии с присутствующими соединениями, включающими в себя ингибиторы МАО, было центральным для шаманизма индейцев майя. Недавно внедренные антидепрессанты ингибиторы МАО являются отдаленными синтетическими родственниками этих натуральных соединений. Фрэнсис Робишек много писал об очарованности людей майя табаком и его химически сложным составом.
Следует также признать, что никотин никоим образом не является единственным биоактивным веществом в табачном листе. Недавно алкалоиды группы гармалы – гарман и норгарман – были выделены из заготовленных коммерческих Табаков и их дыма. Они составляют химическую группу бета-карболинов, куда входят гармин, гармалин, тетра-гидрогармин и шестиметоксигармин, все с галлюциногенными свойствами. Хотя до сих пор ни одну из природных разновидностей табака не проверяли на наличие этих веществ, вполне резонно предположить, что их содержание может широко варьироваться в зависимости от разновидности и развития табака и что некоторые из местных видов табака могут содержать сравнительно высокую их концентрацию. /Francis Robicsek. The Smoking Gods: Tobacco in Maya Art, History and Religion
Табак был и является всегда присутствующим придатком более мощных растений и зрительных галлюциногенов, где бы они ни потреблялись в обеих Америках в традиционном и шаманском варианте.
А один из традиционных способов потребления табака включает в себя изобретенную в Новом Свете клизму. Питер Ферст изучал роль клизм и клистиров в мезоамериканской медицине и шаманизме.
Только сегодня выяснилось, что древние майя, подобно древним перуанцам, пользовались клизмами. Обнаружены отраженные в искусстве майя спринцовки, или наркотические клизмы, и даже ритуалы с клизмой. Выдающимся примером является большая расписная ваза, датируемая 600– 800 годом н. э., на которой изображен мужчина, вставляющий себе клизму, и женщина, помогающая ему. В результате этого недавно обнаруженного изображения археолог М.-Д. Коу оказался в состоянии идентифицировать странный предмет, который держит божество-ягуар на другом расписном сосуде майя, как спринцовку. Если клизмы древних майя состояли, как у перуанских индейцев, из веществ опьяняющих или галлюциногенных, то они, возможно, состояли из ферментированного balche – медового напитка. Balche — священный напиток, который делали крепче с помощью примеси табака или семян вьюнка. Таким образом, возможно, принимали и экстракты дурмана и даже галлюциногенные грибы. Конечно, они могли употреблять и просто табачные примеси.

ТАБАК КАК ЗНАХАРСКОЕ СРЕДСТВО

Всякое специфическое средство, введенное в употребление, неизбежно сопровождается множеством шарлатанских медицинских теорий и способов лечения. Злоупотреблению кокаином, как мы увидим, предшествовала мода на тонизирующее “Вин де Мариани”, а героин предлагался в качестве лечения от пристрастия к морфию. Чтобы не испытывать отвращения к “клизмовым” ритуалам майя, следует принять во внимание, что в 1661 году датский врач Томас Бартолин рекомендовал своим пациентам клизмы не только из табачного сока, но и из табачного дыма.
Кто случайно глотал табак, может засвидетельствовать его слабительное действие. Это свойство используется в табачном клистире, употребляемом через клизмы. Мой дорогой брат Эразм показал мне этот метод. Дым из двух трубок (наполненных табаком) вдувается в кишки. Пригодный для этого инструмент придумал изобретательный англичанин.
Не уступая ловкому англичанину, французский врач XVIII века Буко стал отстаивать применение “внутривагинального вдувания табачного дыма для лечения истерии”.
Совершенно независимо от этих эксцентричных и странных применений потребления табака и вопреки неодобрению духовенства, привычка курения быстро распространялась в Европе.
Всякое средство в процессе его внедрения в новую культурную среду, прославляется как “любовное”, что заведомо бывает самым эффективным из всех рекламных трюков. Столь разные вещества, как героин и кокаин, ЛСД и МДМА, – все они на каком-то этапе предлагались как средство, обеспечивавшие определенное ощущение интимности – половой или психологической. Табак не был исключением: причиной его быстрого распространения отчасти были ходкие байки моряков о его замечательных свойствах как афродизиака.
Матросы рассказывали о никарагуанских женщинах, которые курили это зелье и обнаруживали такой пыл, какого и во сне не увидишь. Вероятно, именно эти слухи стали решающим доводом в пользу популярности курения среди женщин в Европе. Быть может, в этом причина того успеха, который пережил бывший францисканский монах Андре Теве, представивший в 1579 году табак французскому двору.
Теве вполне понимал, что табак будут курить и потреблять как средство, восстанавливающее силы, взбадривающее. Ранее французский посол в Португалии Жан Нико экспериментировал с измельченными листьями табака, используя их как нюхательную
смесь с целью лечения мигрени. В 1560 году Нико передал образчик своей нюхательной смеси Катерине Медичи, которая страдала хронической мигренью. Королева была в восторге от действия этого растения, и оно быстро стало известно как “Неrbа Medicea”, или “Herba Catherinea”. Нюхательная смесь Нико была получена из более токсичного Nicotiana rustica – классического шаманского табака майя. Nicotiana tabacum монаха Теве покорил Европу в виде сигарет и был растением, которое стало основой для чрезвычайно важной табачной экономики, выросшей в колониальном Новом Свете.

ПРОТИВ ТАБАКА

Не все приветствовали появление табака. Папа Урбан VII грозил отлучением от церкви всем, кто курил или нюхал табак в храмах Испании. В 1650 году Иннокентий Х запретил нюхание табака в базилике Св. Петра под угрозой отлучения. Протестанты также осудили новую привычку и были направляемы в своих усилиях ни более ни менее как королем Англии Иаковом I, чей пламенный “Протест против табака” появился в 1604 году.
И вот добрые соотечественники, давайте же (прошу вас) рассмотрим, какая честь или благоразумие могут подвигнуть нас на подражание рабским индейцам, в особенности в столь отвратительном и зловонном обычае… Не стыдясь, скажу вам, для чего нам так унижать себя, уподобляясь этим грубым индейцам, рабам испанцев, отбросам мира, к тому же чуждым Завету Божию? Почему бы нам тогда уж не подражать им и в хождении в обнаженном виде?… И почему бы нам не отринуть Бога и не поклониться Диаволу, подобно им.
Запустив этот риторический “протест”, в котором можно усмотреть первую заявку на подход “просто скажите нет”, король переключил свое внимание на другие вещи. Спустя восемь лет в отчете говорилось, что в одном лишь городе Лондоне не менее 7000 торговцев табачными изделиями и столько же табачных лавок! Курение и нюхание табака наступали с интенсивностью современной моды.

ТАБАК ТОРЖЕСТВУЕТ

В коммерческом смысле табак не достиг своих высот до завершения Тридцатилетней войны (1618-1648). К тому времени уже существовали американские колонии, вполне способные принять участие в зарождающейся торговой экономике. Фактически эта экономика держалась большей частью на табаке из колоний в Северной Америке, очищенном алкоголе и сахаре-сырце из аванпостов тропиков. Эпоха Просвещения прочно основывалась на экономике, завязанной на наркотики.
Внедрение табака в Европу сопровождалось удивительным процессом: ввиду акцентирования на рекреационном потенциале и крупномасштабном выращивании менее токсичного из двух главных видов – Nicotiana tabacum , табак утратил свое значение как растение шаманское и галлюциногенный характер действия. Это было более чем вопросом изменения стандартной дозы и метода назначения. Природный табак, который я пробовал, находясь среди различных народностей Амазонки, весьма нарушал ориентацию и был субтоксичен. Он явно обладал способностью вызывать измененные состояния сознания. Возникшая же в Европе привычка потребления табака была сугубо светской и направленной на “взбадривание”, а потому коммерчески выгодным считались наиболее мягкие виды.
Как только обнаруживается какое-нибудь специфическое средство, оно частенько проходит процесс опробования – разведения, разбавления, – прежде чем достигнуть наиболее желательного для всех уровня действия. Переход от поедания опия или гашиша к курению этих веществ, как и переход с больших доз ЛСД в 1960-х до теперешней практики приема малых (ради отдыха и восстановления сил), был именно таким процессом. Этот последний случай перехода, возможно, был следствием небольшого, но постоянно наличествующего процента людей, страдавших серьезными нервными расстройствами после потребления больших доз ЛСД. Представление о “правильной” дозе того или иного вещества есть нечто такое, что та или иная культура создает с течением времени. (Бывают, конечно, и полностью противоположные примеры: переход от вдыхания распыленного кокаина через нос на курение крэк-кокаина является примером смещения в сторону более крупных доз и более опасных способов потребления).

ОПИУМНЫЕ ВОЙНЫ

Именно запрещение курения табака в Китае последним императором династии Минь (1628-1644) привело расстроенных приверженцев табака к эксперименту с курением опия. До того времени курение опия не было известно. Так что запрещение одного наркотика неизбежно ведет к переходу на другой. К 1793 году и опий, и табак уже привычно курили по всему Китаю.
В 1729 году китайцы строго запретили ввоз и продажу опия. Несмотря на это, ввоз опия португальцами с плантаций в Гоа продолжал расти, пока к 1830 году в Китай не было нелегально завезено более 25 000 ящиков опия. Англия с ее финансовыми интересами, для которых угроза этих запретов была ощутимой, так повернула ситуацию, что обратила ее в так называемые опиумные войны (1838-1842).
Ост– индская Компания и британское правительство оправдали торговлю опием с тем вежливым лицемерием, какое на три века сделало британский истеблишмент притчей во языцех. Никакой прямой связи между торговлей опием и Ост-индской Компанией, которая, конечно же, обладала монополией в чайной торговле Британии до 1834 года, не существовало. Опий продавался с аукциона в Калькутте. После этого компания отказалась от всякой ответственности за этот наркотик.
Инцидентом, вызвавшим эпизод капиталистического терроризма и настоящего наркотического порабощения в массовом масштабе, было уничтожение китайскими властями двадцати тысяч ящиков опия. В 1838 году император Дао Гуан послал официального эмиссара Линя в Кантон, чтобы покончить с незаконной торговлей этим наркотиком. Вышли официальные предписания британским и китайским торговцам опием убрать свои товары, но предписания эти были отклонены. Тогда посланник Линь спалил китайские склады на суше и британские суда, ожидающие разгрузки в порту. Больше годового запаса опия взвилось вверх в виде дыма; хроникеры, бывшие свидетелями этого события, вспоминали, что аромат был несравненный.
Потянулась довольно скучная полемика, но в итоге в 1840 году была объявлена война. Британцы взяли на себя инициативу, уверенные в силе и превосходстве Королевского флота. У китайцев не было никаких шансов: война была короткой и решительной. В 1840 году был захвачен Кусан, а на следующий год британцы бомбардировали и уничтожили укрепления на реке Кантон. Местный китайский командующий Цзи Шень, сменивший посланника Линя, согласился сдать Гонконг и выплатить контрибуцию в 6 миллионов китайских серебряных долларов достоинством около 300 тысяч фунтов стерлингов. Когда эти новости дошли до Пекина, императору не оставалось ничего иного, как согласиться. Таким образом китайцы понесли значительные потери в средствах и территориально.
Спустя пятнадцать лет разразилась вторая война. Эта война также окончилась для Китая неудачно. Вскоре после этого Тяньцзиньский договор легализовал в Китае торговлю опием.
Во многих отношениях инцидент этот стал моделью для более крупных набегов на сферу международной торговли наркотиками со стороны правительств XX века. Он ясно показал: потенциальная пригодность для продажи новых наркотиков может одолеть те учрежденные силы, что противостоят или как будто противостоят новому товару. и будет одолевать их. Схема, созданная английской опийной дипломатией XIX века, повторилась, хотя и с некоторыми новыми штрихами в тайном сговоре ЦРУ в отношении международной торговля героином и кокаином в наше время.

ОПИЙ И КУЛЬТУРНЫЙ СТИЛЬ: ДЕ КВИНСИ

В начале XIX века опий оказал влияние не только на политику торговых империй на Дальнем Востоке, но и – совершенно неожиданное – на эстетические формы и стиль европейской мысли. В каком-то смысле европейское общество пробуждалось от нарциссической занятости возрождением классицизма и оказывалось как бы зрителем на соблазнительно метафизическом и эстетически экзотическом банкете, проводимом Великим Тюрком из оттоманов, – банкете, главным аперитивом которого было опийное видение.
В связи с этим невозможно не упомянуть здесь о Томасе Де Квинси. Подобно Тимоти Лири в 1960-х годах, Де Квинси способен был прекрасно передать визионерское действие того, что он испытал. Для Де Квинси это было действие, заключенное в маковом лабиринте. Он умел передавать опийное видение с той утонченной меланхолией, которая типична для эпохи романтизма. Почти небрежно, как говорится, “одной левой” создал он в своих “Исповедях одного англичанина – потребителя опия” культурный имидж, “Zeitgeist” (дух времени – нем .) переживания опийного опьянения и своего рода метафизику опия. Он придумал форму “наркотической исповеди” – важнейшего жанра последующей литературы, навеянной наркотиками. Его описания восприятия мира потребителем опия являются непревзойденными.
Много лет назад, когда я просматривал “Древности Рима” Пиранези, м-р Колридж, стоявший рядом, описал мне серию иллюстраций этого художника, названных им “Грезы” и передающих изображение его видений во время лихорадочного бреда. Некоторые из них (я пишу лишь по памяти о рассказанном м-ром Колриджем) представляли огромные готические залы, где на полу стояли всевозможные машины и механизмы, колеса, кабели, блоки, рычаги, катапульты и прочее – выражение огромной проявляемой силы и преодолеваемого сопротивления. Крадучись вдоль стен, замечаешь лестницу, а на ней, нащупывая себе путь наверх, – сам Пиранези. Последуй немного далее по ступеням, и увидишь, как они приводят к внезапному, резкому обрыву, безо всяких балюстрад, не давая далее ни шагу тому, кто дошел до края, кроме как глубоко вниз. Что бы ни сталось с бедным Пиранези, думаешь ты, по крайней мере здесь трудам его надлежит как-то завершиться. Но подними свой взгляд, и ты увидишь второй пролет ступеней, еще выше, на котором снова виден Пиранези, на сей раз стоящий на самом краю бездны. Снова возведи глаза, и увидишь еще один воздушный пролет ступеней; и снова бедный Пиранези, занятый своим вдохновенным трудом; и так далее – до тех пор, пока и неоконченные ступени, и Пиранези не теряются во мраке наверху зала. С той же силой нескончаемого роста и самовоспроизведения развивались в грезах мои построения.
 С любезного разрешения Библиотеки Фитца Хью Ладлоу.
Опий веселит дух; он может вызывать бесконечно разворачивающиеся ленты мыслей и экстатически восторженных спекуляций, и в течение еще полувека после “Исповедей” Де Квинси предпринимались серьезные попытки использовать действие опия на творческие способности, в особенности на литературное творчество. Де Квинси направил эту попытку; он был первым писателем, сознательно изучавшим на личном опыте способ формирования грез и видений, – как опий помогает формировать их и как их усиливает, как они затем перекомпонуются и используются в осознанном искусстве (у него самого – в “страстной прозе”, но процесс этот будет применим и в поэзии). Он научился своей бодрствующей писательской технике отчасти из наблюдений за тем, как ум работает в мечтах и грезах под влиянием опия.
Он был убежден, что “опийные” мечты и грезы сами могут являться творческим процессом, аналогичным литературному творчеству и ведущим к нему. Он использовал эти грезы в своей писательской работе не как какую-то декорацию или аллегорию, не с умыслом создать атмосферу, как-то предвосхитить сюжет или помочь ему, даже не как намек на некую высшую реальность (хотя и считал их таковой), но как форму искусства саму по себе. Его изучение работы воображения в созидании снов осуществлялось с той же сосредоточенностью, какую некоторые из его современников уделяли бодрствующему воображению для созидания поэзии.

НАЧАЛО ПСИХОФАРМАКОЛОГИИ

Аналитический и психологический интерес таких людей, как Де Квинси и французский психиатр Ж.-Ж. Моро де Тур, и их отношение к веществам, которые они стремились изучить, знаменует начало не совсем удачной попытки науки достигнуть какого-то согласия с этими материалами. В своей работе они подразумевали, что опьянение, видимо, может имитировать помешательство – серьезный намек на то, что безумие и вообще большинство душевных заболеваний коренится в физических причинах. Опийные грезы рассматривались как своего рода театр воображения в бодрствовании. И в этой очарованности грезами есть определенное предвосхищение психоаналитических методов Фрейда и Юнга; очарованность эта ощущается во всей литературе XIX века – у Гете, Бодлера, Малларме, Гюисманса и Гейне. Это песня сирен бессознательного, не звучавшая со времен разорения Элевсина, но выраженная в романтизме и у прерафаэлитов как языческое буйство, движимое нередко обращением к опию. Распутницы со скромно потупленным взором из серии рисунков Бердслея или более мрачные лабиринтные видения Одилона Редона или Данте Габриеля Розетти являются олицетворением этой эстетики,
Как у той эстетики была и более темная сторона, так и маковая химия стала выдавать более опасные и сильнодействующие в смысле пристрастия производные. Шприц для подкожных впрыскиваний был изобретен в 1853 году, и с тех пор у потребителей опиатов был предостерегающий пример потребляющих морфий внутривенно, подверженных тяжелому пристрастию, пример, достаточный для того, чтобы умерить свое пристрастие
XIX век переживал отбор и классификацию удивительного разнообразия новых средств и стимуляторов, какое принесли два века исследовании и эксплуатации обширных земель. Потребление табака (в той или иной форме) получило широкое распространение, особенно среди мужчин, во всех классах общества. Опием злоупотребляли меньше, но тем не менее это было великое множество лиц, так же из всех слоев общества. Дистиллированный алкоголь производился и потреблялся в гораздо больших количествах, чем когда-либо прежде. В такой обстановке и возникли общества трезвенников, а также стали формироваться современные позиции в отношении вопроса о наркотиках. Но настоящее злоупотребление синтетическими веществами и его результат были еще впереди – в веке двадцатом.

13. СИНТЕТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА: ГЕРОИН,КОКАИН, А ТАКЖЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ

Морфий был выделен в 1805 году молодым немецким химиком Фридрихом Сертюрнером. Для Сертюрнера морфий был чистейшей сутью макового растения. Он дал ему название, производное от имени греческого бога снов – Морфея. Этот успех в выделении эссенции опийного мака и вдохновил химиков на попытку выделить чистые соединения из других испытанных средств фармакологии. Средства для облегчения сердечных заболеваний были получены из наперстянки. Хинин был экстрагирован из хинного дерева и, очищеный, применялся в колониях для борьбы с малярией. А из листьев одного южноамериканского кустарника был экстрагирован новый и многообещающий местный анестетик кокаин.
Потребление морфия было ограниченным и спорадическим где-то до середины XIX века. Поначалу вне медицины он употреблялся в основном самоубийцами, но этот период был непродолжительным, и скоро морфий утвердился как новый и весьма необычный вид наркотика. В 1853 году Александр Вуд изобрел шприц для подкожных инъекций. До его изобретения врачи пользовались полыми стеблями сирени для введения веществ внутрь тела. Шприц появился как раз вовремя – чтобы быть использованным для введения морфия солдатам, раненным в американской Гражданской войне и в войне франко-прусской. Это создало определенный образец, с проявлением которого мы встретимся вновь в истории опиатов, – войной как фактором пристрастия.
К 1890 году применение морфия на полях сражений привело к значительному увеличению в Европе и США числа людей, приобретших наркотическую зависимость. Среди вернувшихся домой ветеранов Гражданской войны было столько морфинистов поневоле, что желтая пресса стала говорить о пристрастии к морфию как о “солдатской болезни”.

СИЛЬНЫЕ НАРКОТИКИ

Очищенный алкоголь и белый сахар предшествовали морфию в качестве вызывающих пристрастие образцов соединений высокой чистоты, но морфий стал образцом современных “сильных средств”, то есть вводимых путем инъекции наркотиков с высоким уровнем пристрастия. Поначалу подобные вещества извлекались из опиатов, но очень скоро к их перечню присоединился кокаин. Героин, созданный как средство лечения от пристрастия к морфию, после своего внедрения быстро заменил морфий как синтетический опиат, предпочитаемый среди способствующих пристрастию. Героин сохранял этот статус в течение всего XX века.
Героин и в фантазии публики быстро вытеснил все прочие средства, что касается бесовщины наркотического пристрастия. И хотя статистика показывает, что алкоголь убивает раз в 10 чаще, чем героин, пристрастие к героину и сегодня все еще рассматривается как самое дно наркотического порока. Для такой точки зрения есть две причины.
Одна из них – реальная сила вызываемого героином пристрастия. Страстное влечение к героину и незаконные или насильственные действия, которые может вызывать это влечение, создали героину репутацию наркотика, приверженцы которого готовы ради него на убийство. Приверженцы табака тоже могли бы убить за свою дозу, если б понадобилось, но вместо этого они просто поутру бегут купить пачку сигарет.
Другая причина неприязни к приверженцам героина -• это характерные особенности вызываемого им опьянения. Непосредственно после укола человек весел, исполнен энтузиазма. Однако эта активная реакция на инъекцию скоро уступает место “дремоте”, или “клеванию носом”. Цель наркомана с каждым введением джанка {Под джанком на американском сленге понимается общее название опия и (или) его производных, включая все синтетические от демедрола до палфиума. – продлить эту “дремоту”, попасть в отрешенное состояние полусна, в котором могут развертываться долгие грезы опиата. В этом состоянии нет ни боли, ни сожаления, ни отчаяния, ни страха. Героин – совершенное средство для всех, кто страдает отсутствием самоуважения или чем-то травмирован. Это средство для полей сражений, концлагерей, палат раковых больных и гетто. Это средство смирившихся и распустившихся, явно умирающих и жертв, не расположенных к борьбе или не способных бороться.
Джанк– это идеальный продукт… абсолютный товар. В торговых переговорах нет необходимости. Клиент приползет по сточной канаве и будет умолять о покупке… Торговец джанком не продает свой товар потребителю, он продает потребителя своему товару. Он унижает и упрощает клиента. Он платит своим служащим джанком.
Джанк соответствует основной формуле вируса “зла”: Алгебре Потребностей . Лик зла – это всегда лик тотальной потребности. Наркоман – это человек, испытывающий тотальную потребность в наркотике. При частом повторении потребность становиться беспредельной, над ней утрачивается контроль. Пользуясь терминами тотальной потребности, спросим : “А вы бы не стали?” Да, стали бы. Вы стали бы лгать, мошенничать, доносить на своих друзей, красть, делать все что угодно , лишь бы удовлетворить тотальную потребность. Потому что вы находились бы в состоянии тотальной болезни, тотальной одержимости и не имели бы возможности действовать каким-либо другим способом. Наркоманы – это больные люди, которые не могут по ступать по-другому. У бешеной собаки нет выбора – она кусает.

КОКАИН: БЕЛЫЙ УЖАС

Подобно героину, кокаин – современный наркотик высокой чистоты, выделенный из растения с долгой историей традиционного потребления. Тысячелетия обитатели горных влажных лесов Южной Америки хранили те культурные ценности, которые способствуют ритуальному и религиозному потреблению продукта питания и стимулятора – коки.
Местные жители районов, где традиционно культивировали и потребляли коку, непременно скажут вам: “Coca no es un droga,, es comida” (“Кока не наркотик, это – пища”). И в значительной степени это так и есть. Потребляемые самостоятельно дозы молотой коки содержат значительный процент ежедневно требуемых витаминов и минералов. Кока – также сильное средство, подавляющее аппетит. Невозможно оценить важность этих факторов, не понимая ситуации, касающейся наличия белков в лесах Амазонки и на нагорьях Анд. Случайный путешественник может предположить, что пышная растительность тропического леса означает изобилие плодов, съедобных семян и корней. Однако это не так. Конкуренция за доступные ресурсы белка настолько жестока среди тысяч видов жизни флоры и фауны джунглей, что почти все годные к употреблению органические материалы фактически уже встроены во взаимосвязь живых систем. И проникновению человека в такую среду очень поможет растение, подавляющее аппетит.
Конечно, подавление аппетита – это всего лишь одна характерная особенность потребления коки. Важна и другая характеристика – стимулирование. Среда влажных тропических лесов – трудное место для обитания. Сбор пищи и сооружение укрытия часто требуют перенесения большого количества материала на значительные расстояния. И зачастую мачете – единственный инструмент, пригодный для того, чтобы как-то пробиться сквозь непроходимые заросли.
Для культуры древних инков в Перу, а впоследствии для местного населения и колонистов-метисов кока была богиней, чем-то вроде отголоска в Новом Свете белой богини Грейвса Левкотеи. Знаменательно, что богиня Мама Кока в виде девушки, предлагающей спасительную ветку коки испанскому завоевателю, рельефно изображена на фронтисписе классической “История коки – божественного растения инков”
Кокаин был впервые выделен в 1859 году. Фармакология переживала своего рода Ренессанс, и исследования кокаина продолжались еще несколько десятилетий. На данном этапе нашего обсуждения, вероятно, едва ли нужно упоминать, что кокаин первоначально восхвалялся как прекрасное средство, противостоящее морфию. К числу медиков-исследователей, привлеченных новым средством, относился и молодой Зигмунд Фрейд.
Сегодня невозможно с определенностью сказать, в какой степени кока может повышать психические способности человека. У меня складывается впечатление, что продолжительное ее потребление может вести к прочному улучшению, если проявлявшиеся до ее приема торможения были следствием только физических причин или истощения. Конечно, немедленный эффект дозы коки нельзя сравнить с эффектом инъекции морфия; но, с другой стороны, нет опасности общего вреда для тела, как в случае хронического потребления морфия.
Открытия Фрейда, от которых он впоследствии отказался, не были ни слишком широко известными, ни хорошо принятыми в кругах, где были известны. Но уже его венский последователь Карл Коллер сделал дальнейший шаг в медицинском применении кокаина – открыл возможность его использования как местного анестетика. Открытие Коллера произвело настоящую революцию в хирургии; в 1885 году это свойство кокаина приветствовали как потрясающий прорыв в медицине. Однако с распространением применения этого препарата также было отмечено его действие как вызывающего пристрастие стимулятора. Кокаин послужил источником вдохновения для Роберта Льюиса Стивенсона, описывающего в своей повести “Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда” некое средство, которое вызывает внезапное изменение личности. Факт, внесший свой вклад в быстро усиливающуюся репутацию кокаина как опасного нового порока богачей и развратников.
ЗА КОКАИН
Не все литературные упоминания о кокаине изображали его в столь жутком свете. В 1888 году британский врач сэр Артур Конан Дойль написал свою ныне известную короткую повесть “Знак четверых”, в которой вызывающий восхищение сыщик Шерлок Холмс замечает об употреблении им кокаина: “Я полагаю, физическое влияние его дурное. Однако я нахожу его так несравненно стимулирующим и проясняющим ум, что его вторичное действие – вопрос незначительный”.
Илл. 23. Реклама для “Вин Мариани”. С любезного разрешения Библиотеки Фитца Хью Ладлоу.
Кока следовала образцу, уже наработанному с кофе, чаем и шоколадом, то есть она быстро привлекла внимание людей предприимчивых. Главным из тех, кто увидел коммерческие возможности коки, был француз М. Анджело Мариани. В 1888 году на рынке была продана первая бутылка “Вин Мариани” , и скоро возник целый поток вин, тонизирующих средств и эликсиров на основе или с добавкой коки.
Мариани был величайшим из демонстраторов достоинств коки, каких когда-либо знал мир. Он был пропитан сведениями о коке, окружив себя артефактами культуры инков, развел сад коки у себя дома и заправлял торговой империей, которая прославляла его тонизирующее вино. Благодаря своему гению в рекламе, он ближе всех когда-либо живущих подошел к тому, чтобы “перевернуть мир”. Королева Виктория, папа Лев XIII, Сара Бернар, Томас Эдисон и сотни других знаменитостей и представителей медицины публично засвидетельствовали тонизирующие свойства его продуктов в серии из 12 томов, опубликованных его компанией.

СОВРЕМЕННАЯ АНТИНАРКОТИЧЕСКАЯ ИСТЕРИЯ

В начале нынешнего столетия расисты в США, распространяя всяческие небылицы, упорно разжигали страхи, будто чернокожие Юга, обезумев от кокаина, могут напасть на белых. В 1906 году вышел закон о чистой пище и наркотиках, сделавший кокаин и морфий незаконными и создавший платформу для легально санкционированного запрещения синтетических соединений, вызывающих пристрастие, которые были обнаружены в опийном маке и растении кока. В отличие от табака, чая и кофе, которые сначала приняли в штыки, а затем узаконили, морфий, героин и кокаин начали свою карьеру в современном обществе как вещества легальные, но, будучи признаны способствующими пристрастию, были запрещены. Почему именно эти средства, а не иные? Может быть, они вызывают более серьезное пристрастие? Или само использование подкожной инъекции вызывает неприятные чувства? А может, есть какая-то разница в социальном и психологическом воздействии этих веществ, что и сделало их козлом отпущения за вред, наносимый обществу алкоголем и табаком? Все это трудные вопросы, на которые нелегко ответить. Тем не менее, если мы хотим понять совершенно иной характер атмосферы фармакологического рынка и потребления наркотиков в XX веке, это вопросы, на которые нам нужно попытаться ответить.
Ответ может отчасти заключаться в том, что к началу XX века имелся почти столетний опыт использования синтетических средств, вызывающих пристрастие, и его последствий в социальном плане. Было достаточно хорошо продемонстрировано глупое прославление каждого нового фармакологического средства как какой-нибудь универсальной панацеи от всех бед. То, что можно было отрицать или оставить незафиксированным документально в XVIII и даже XIX веке, не так-то легко скрыть в двадцатом столетии. Все более совершенствующиеся средства коммуникации и транспорта позволяют быстро распространять информацию о наркотиках, равно как и сами наркотики

Эти технологии способствовали возникновению безупречно организованных и умело управляемых крупных преступных синдикатов. Но возникновение этих синдикатов и современных систем производства и распространения наркотиков требовало и определенного попустительства со стороны правительств. Пристрастие, характерное для тяжелых наркотиков, придало торговле ими дурную репутацию. Правительства, веками безнаказанно торгующие наркотиками, вдруг оказались в совершенно новой атмосфере идей трезвости и социальных реформ и были вынуждены перевести эту прибыльную отрасль из сферы обычной коммерции в статус незаконной деятельности. Теперь правительства, прежде получавшие деньги от продажи наркотиков, будут получать их через систему взяток и через ситуации, в которых им будут платить за то, чтобы они “смотрели в другую сторону”.

НАРКОТИКИ И ПРАВИТЕЛЬСТВА

Вовлечение правительств в дела торговли наркотиками и их прямая ответственность за это будут снижаться под прикрытием жульнических предприятий, заменяющих прямую прибыль, тогда как розничные цены будут расти астрономически. Новая структура цен сделала пирог из денежных средств от сбыта наркотиков достаточно большим, чтобы им вдоволь могли попользоваться обе стороны – и правительства, и криминальные синдикаты.
Действительно, современным решением проблемы наркотических картелей было бы выступление их в роли доверенных лиц национальных правительств в деле поставок вызывающих пристрастие наркотиков. Правительства не могут больше открыто участвовать в мировой торговле наркотиками и претендовать на законность. Только отверженные правительства действуют без “прикрытия”. Законные правительства предпочитают, чтобы их разведывательные службы обделывали тайные сделки с заправилами наркобизнеса, делая в это время вид, будто явная машина дипломатии занята проблемой наркотиков, всегда представляемой таким образом, чтобы любой разумный человек поверил в ее полную неразрешимость. Знаменательно, что основными зонами производства сильных наркотиков являются зоны поселения племен. Современным империалистам хотелось бы, чтобы мы поверили, что, как бы они ни старались, им никогда не удавалось “задавить” и контролировать эти зоны, например, в Пакистане или Бирме, где опий производится в крупных масштабах. А потому ответственными за все это можно считать безликих вождей племен, постоянно сменяющих друг друга, да к тому же еще с совершенно непроизносимыми именами.
С 1914 года по 1939 год распространение наркотиков находилось главным образом в руках тех же гангстеров, которые заправляли и другими сферами, характерными для гангстерской субкультуры, – проституцией, ростовщичеством и разного рода рэкетом. Запрещение алкоголя в США создало неожиданно обширный рынок сбыта для сильных наркотиков, а также дало возможность легкой прибыли от нелегально производимого и продаваемого без налогообложения алкоголя.
Правительственные манипулирования рынком наркотиков происходили и в других странах. Во время Второй мировой войны японские оккупанты Манчжурии как бы воспользовались страничкой из книги британского колониального правления веком раньше и произвели в Китае огромное количество опия и героина для распространения внутри страны. Это было сделано не с видами на прибыль, как у британцев, а с намерением породить столько случаев пристрастия, чтобы воля китайского народа к активному сопротивлению оккупации была сломлена. Позднее, в 60-е годы, ЦРУ использует тот же прием, чтобы задавить политические разногласия в американских гетто для черных лавиной сверхчистого героина под No. 4 – “фарфорово-белым”.

НАРКОТИКИ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ СЛУЖБЫ

Серьезность пристрастия к синтетическим средствам типа героина и кокаина не могла долго оставаться неизвестной наследникам работорговли и опиумных войн – международным службам разведки и секретным полицейским организациям – и не привлечь их внимания. Эти теневые службы и организации отличаются ненасытной потребностью в деньгах (источник которых отследить невозможно) для финансирования армий, террористических групп, государственных переворотов и оппозиций, которые являются их опорой в торговле. Причастность к мировой торговле наркотиками и фактически господство над нею неопровержимо доказаны для таких организаций, как ЦРУ, “Opus Dei” и секретная служба Франции.
Связь правительства США с мафией и наркотиками прослеживается, как хорошо известно, до начала Второй мировой войны. Две нашумевшие совместные операции УСС (Управления стратегических служб) и Морской разведки США способствовали установлению контактов (через Лучано Счастливчика) с сицилийской мафией и (через Дай Ли) с торгующей наркотиками “Зеленой бандой” Ту Цзюе Шена в Шанхае. Обе связи распространились на послевоенный период.
Вовлеченность законных учреждений остается той же самой с некоторыми исключениями. В конце 70-х годов в американской культуре сильных наркотиков произошло смещение акцента с героина на кокаин. Это смещение отчасти было логическим следствием поражения американцев в войне во Вьетнаме и отказа от Юго-Восточной Азии. Оно вскоре усилилось, когда рейгановские программы против наркотерроризма и его поддержки открыли новые возможности для тайных операций.
Тем не менее маловероятно, чтобы эту серьезность пристрастия к кокаину или социальную плату за его эпидемию могли когда-либо предвидеть. Быть может, никто никогда не задавался вопросом, каковы последствия того, что американская публика попалась на крючок кокаина. Возможно, создание еще более действенного и еще больше способствующего пристрастию крэк-кокаина, употребляемого через курение, было неожиданным. Весьма вероятно, что феномен крэка – это пример технологии, вышедшей из-под контроля своих создателей. В 80-х годах кокаин приобрел форму более опасную, чем это могли себе представить любая из его прежних жертв и любой из его хулителей.
Это новая и тревожная схема развития взаимоотношений “человек-наркотик”, схема, которую невозможно игнорировать. Если сегодня мы столкнулись с суперактивной, в смысле пристрастия, формой кокаина, то где гарантия, что завтра не будет суперактивной формы героина? Фактически такие формы героина уже существуют. К счастью, их просто не так легко производить, как крэк-кокаин. В наркотическом подполье появился “ледок” – употребляемая через курение форма сильно способствующего пристрастию метамфетамина. В будущем появятся и другие – более способствующие пристрастию, более разрушительные, чем все те, что возможны сегодня. Как же тогда ответят на этот феномен закон и общество? Остается надеяться, что ответом не будет лицемерное выставление подверженных пристрастию на показ в качестве примеров недостойного поведения.
С исторической точки зрения ограничение доступности веществ, способствующих пристрастию, следует рассматривать как особенно извращенный пример кальвинистского мышления системы владычества, в которой грешника следует наказывать в этом мире, обращая его в эксплуатируемого, несчастного потребителя. И наказывает его за пристрастие, обкрадывая его, криминально-правительственное объединение, которое и производит эти способствующие пристрастию вещества. Образ этот ужаснее образа пожирающей себя змеи – это снова дионисийский образ матери, поедающей своих детей, образ дома, восставшего против себя.

ЭЛЕКТРОННЫЕ НАРКОТИКИ

В своей фантастической повести “Человек в высоком замке” Филипп К. Дик представил некий альтернативный мир, в котором Вторую мировую войну выиграли японцы и третий рейх. В мире фантазии Дика японские оккупационные власти легализуют марихуану в качестве одного из первых своих шагов, направленных на усмирение населения Калифорнии. Но все не менее странно и в нашем мире, который общепринятая мудрость называет простосердечно “реальностью”. В “этом мире” победители тоже внедряют какой-то всепроникающий, сверхмощный формирующий общество наркотик. Наркотик этот был первым из растущей группы технических наркотиков высокого порядка, которые переносят потребителя в некую альтернативную реальность, воздействуя непосредственно на его органы чувств без введения химических веществ в нервную систему. Речь идет о телевидении. Ни одна эпидемия, никакое пристрастие к моде, никакая религиозная истерия никогда не распространялись быстрее и не создавали себе столько приверженцев за столь краткий период.
Самой близкой аналогией силы пристрастия к телевидению и той трансформации ценностей, которая происходит в жизни тяжело пристрастившегося потребителя, будет, вероятно, героин. Героин делает образ плоским, как бы “выравнивает” его; с героином все ни холодно, ни горячо; наркоман-джанки смотрит вовне на мир, уверенный – что бы ни происходило, все это не имеет никакого значения. Иллюзия знания и контроля, какую дает героин, аналогична неосознанному допущению телевизионного потребителя, будто то, что он видит, где-то в мире является “реальным”. По сути, видимое является косметически улучшенным видом продуктов. Телевидение, хотя и не является химическим вторжением, тем не менее в такой же мере способствует пристрастию и точно так же вредно физиологически, как и любой другой наркотик.
Совсем не отличаясь от наркотиков или алкоголя, телепереживание позволяет своему участнику вычеркнуть мир реальный и войти в приятное и пассивное состояние. Тревоги и заботы с помощью поглощенности телепрограммой, куда-то вдруг исчезают, так же как и при выходе в “путешествие”, вызванное наркотиками или алкоголем. И точно так же, как алкоголики лишь смутно сознают свое пристрастие, чувствуя, будто контролируют свое состояние больше, чем на самом деле… телезритель подобным же образом переоценивает свой контроль, свое владение ситуацией во время просмотра телепередачи. В конечном счете именно это вредное влияние телевидения на жизнь огромного числа людей определяет его как фактор серьезного пристрастия. Привычка к телевизору нарушает чувство времени. Она делает другие восприятия смутными и странно нереальными, принимая какую-то более “значительную реальность” за реальность. Эта привычка ослабляет отношения, сокращая, а иногда и устраняя нормальные возможности поговорить, пообщаться.

СКРЫТЫЙ УВЕЩЕВАТЕЛЬ

Самое тревожное во всем этом то, что основная суть телевидения – не видение, а сфабрикованный поток данных, которые можно так или иначе обрабатывать, чтобы защитить или навязать те или иные культурные ценности. Таким образом, мы столкнулись со способствующим пристрастию, всепроиикаюшим средством, которое поставляет переживания, послания которых таковы, какие желают те, кто производит этот наркотик. Что может обеспечить более благодатную почву для поощрения фашизма или тоталитаризма? В США гораздо больше телевизоров, чем домохозяев, телевизор в среднем работает б часов вдень, и средний человек смотрит его более пяти часов, то есть почтя треть своего времени бодрствования. Прекрасно понимая все эти факты, мы, кажется, не в состоянии как-то реагировать на их значение. Серьезное изучение влияния телевидения на здоровье и культуру только начинается. Однако еще ни один наркотик в истории не изолировал так быстро и так совершенно своих потребителей от контакта с реальностью. И ни один наркотик в истории так не преуспел в перестройке по своему образу и подобию ценностей зараженной им культуры.
Телевидение по природе своей преимущественно наркотическое средство культуры владычества. Контроль над содержанием, его униформизм и повторяемость неизбежно делают телевидение инструментом насилия, промывания мозгов и манипулирования личностью. Телевидение вызывает у зрителя состояние транса, что является необходимым предварительным условием промывания мозгов. Как и характер всех наркотических средств и технологий, характер телевидения изменить невозможно; телевидение можно перестроить или реформировать не более, чем технологию производства автоматического оружия.
Телевидение возникло как раз вовремя с точки зрения элиты владык. Почти полтора столетия эпидемии синтезированных веществ, начавшейся в 1806 году, вызывали чувство отвращения от лицезрения человеческой деградации и духовного каннибализма, порожденных учреждением рынка наркотиков. Точно так же, как рабство, ставшее неудобным, оказалось в конце концов одиозным в глазах самих создавших его учреждении, злоупотребление наркотиками вызвало наконец обратную реакцию против этой особой формы пиратского капитализма. Сильные наркотики поставили вне закона. Подпольные же рынки, разумеется, процветали. Но наркотики как учрежденный инструмент национальной политики были дискредитированы. Будут продолжаться опиумные войны, возникать случаи вынуждения одних правительств и народов другими на производство или приобретение наркотиков, но войны эти будут грязными и тайными, они будут скрытыми.
Пока разведывательные службы, возникшие в фарватере Второй мировой войны, обратились к тому, чтобы занять глубоко скрытую позицию направляющих умов международных картелей наркотиков, умы общественности обратились к телевидению. Подправляя, корректируя и упрощая, телевидение делало свое дело и создавало послевоенную американскую культуру Кена и Барби. Дети Кена и Барби ненадолго вырвались из телевизионного опьянения в середине 60-х, благодаря потреблению галлюциногенов. “Уф!” – воскликнули владыки и быстренько сделали психоделики нелегальными и пресекли все исследования. Двойная доза – телетерапия плюс кокаин – была назначена заблудшим хиппи, и они быстро исцелились и превратились в потребительски ориентированных яппи. Лишь немногие непокорные избежали этой уравниловки ценностей.

Rate this post

Автор публикации

не в сети 9 часов

Alex

Комментарии: 17Публикации: 185Регистрация: 09-12-2016

Добавить комментарий

Вход без регистрации :